Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Настал торжественный день: тридцать пять ящиков весом под двести килограммов прибыли в аэропорт Ньюарка 22 февраля 1995 года, их сопровождал глава Центрального государственного архива Литвы. Когда ящики доставили в ИВО, сотрудники начали вскрывать их с нетерпением детей, дожидающихся подарка на Хануку.

Внутри оказались самые разные документы: приглашение на свадьбу рабби Менахема-Менделя Шнеерсона — любавичского ребе; афиша спектакля «Дибука» в постановке Виленской труппы 1921 года; входной билет на праздничные службы в Большой виленской синагоге; детская тетрадь по геометрии с заметками на идише; листовка 1937 года с поздравлением Еврейской автономной области в Биробиджане в связи с третьей годовщиной создания. Надлер, директор ИВО по науке, едва удержался от слез, когда обнаружил фотографии погрома 1919 года в Дубове. В этом погроме погибли восемь членов семьи его отца. Дина Абрамович достала письмо Макса Вайнрайха из Копенгагена к сотрудникам ИВО за 1940 год. Они будто бы сели в машину времени[517].

Открывали все новые ящики, архивариусы и администраторы раз за разом восклицали: «О Господи!» Никогда еще в стенах этого светского института так часто не поминалось имя Бога[518].

При этой волнующей сцене присутствовала одна особая гостья. Рахела Крыньская-Мелезин приехала осмотреть бумаги, которые помогала спасать пятьдесят с лишним лет назад. «Я страшно расчувствовалась, — призналась она, описывая момент, когда бросила первый взгляд на документы. — А ведь в гетто видела их каждый день». Подумав, она добавила: «Калманович постоянно твердил: “Не переживайте, после войны всё к вам вернется”»[519].

В январе 1996 года, когда прибыла вторая партия из 28 ящиков, в ИВО организовали масштабное торжество. Институт присудил восьмидесятилетнему Аврому Суцкеверу награду за спасение еврейского культурного наследия. То был знак публичного признания, в котором ему и Шмерке Качергинскому отказали в 1947-м, во время холодной войны, опасаясь последствий: чествования припозднились почти на пятьдесят лет. Суцкевер не смог по состоянию здоровья приехать в США, так что награду от его имени получила Рахела Крыньская.

Надлер — директор ИВО по науке и раввин — произнес благословение «Шегехияну»: «Благословен Бог, который даровал нам жизнь, и поддерживал ее в нас, и дал нам дожить до этого времени». Давид Рогов, ветеран еврейской сцены и уроженец Вильны, знавший Шмерке и Суцкевера подростками, прочитал стихи Суцкевера, в том числе «Пшеничные зерна». То был вечер радости со слезами на глазах. Глава вильнюсской еврейской общины писатель Григорий Канович сказал, что в свете истории еврейского народа в ХХ веке все истинно еврейские торжества — это радость со слезами на глазах.

Суцкевер не присутствовал на церемонии, однако слова, которые он произнес несколькими годами раньше, на праздновании шестидесятой годовщины ИВО, буквально витали в воздухе. То было последнее его заявление по поводу работы в «бумажной бригаде»:

Получив от директора Самуэля Норича приглашение приехать на празднование шестидесятой годовщины ИВО, я подумал: наверное, это ошибка. ИВО у меня внутри, так что мне некуда ехать.

Потом я перечитал приглашение в другом ключе, и мне бросились в глаза такие строки: «Самое важное, что мы можем передать американским евреям, — это наше бесценное восточноевропейское наследие. Наше существование невозможно без постоянных усилий по сохранению преемственности в культуре. Среди ныне живущих нет никого, кто сделал бы больше Вас для сохранения этой преемственности».

Среди ныне живущих. Не стану скрывать, что от этих слов у меня земля зашаталась под ногами — если истинно то, что человек создан из земли. Я отправил директору ИВО второе письмо: приеду.

Когда злодеи превратили Вивульского, 18, в Понары еврейской культуры и приказали нескольким десяткам евреев из Виленского гетто копать могилы для нашей души, мне, посреди великих наших несчастий, выпала удача: судьба даровала мне Желтую Звезду Давида, и я стал одним из этих нескольких десятков евреев.

Только там и тогда, наблюдая, как сотрясаются основы храма ИВО, я смог сполна оценить заслуги его архитектора Макса Вайнрайха.

Надеюсь, Вайнрайх простит меня за то, что посреди бумажного вихря в здании ИВО я читал документы из его личного домашнего архива, которые тоже перевезли туда. Это чтение воодушевляло меня на спасение все новых материалов. А спасать — означало попросту проносить их в гетто и закапывать в землю. Отрубленным веточкам ИВО было безопаснее и уютнее среди евреев, в земле гетто Литовского Иерусалима. Они ждали прихода Мессии в бункере на Шавельской улице, 6.

Многие свои стихи, помеченные словами «Виленское гетто», я написал во дни поругания в оседающем храме Вайнрайха. Возможно, прямо в его кабинете. Идиш не оставлял меня своим божественным присутствием. Он защищал и вдохновлял меня.

С кем можно сравнить меня тогдашнего?