Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Через несколько дней в Wilnaer Zeitung, местной газете германских властей, появилась восторженная «рецензия» на выставку. В статье громко восхвалялся ОШР: «Военно-политическая борьба с еврейством и большевизмом отныне дополнена новым аспектом: борьбой на уровне научных исследований. Мы должны не только сражаться с противником, мы должны понимать его суть, намерения и цели. <…> Сотрудники Оперативного штаба – ударные части науки. <…> Ими сделаны многочисленные открытия, крайне важные для понимания сути еврейства и большевизма, причем некоторые из них имеют непосредственно-практическое политическое значение»[195]. В статье отмечалось, что Вильна является исторической «штаб-квартирой еврейства» и еврейским «вторым Иерусалимом». «В Вильне сосредоточено воистину огромное количество важных и интересных документов касательно мировых врагов № 1 и № 2: евреев и большевиков».

Корреспондент Wilnaer Zeitung расхваливал выставку как важную просветительскую инициативу: «Она показывает нам коварные жестокие лица “великих” евреев XIX века, пустопорожние работы современных еврейских художников. <…> На другой стороне – подборка фотографий из “советского рая”, которая красноречивее любых слов говорит об ущербности и отсталости советского человека».

Читателям статьи сообщалось, что выставку, по предварительной договоренности, может посетить каждый, индивидуально или в составе группы. В конце говорилось: «Каждый зритель получит общее представление о важности и масштабах работы, которую, не афишируя, проводят сотрудники Оперативного штаба».

За период «работы» еврейско-большевистской выставки на Вивульского, 18, ее посетили несколько специальных делегаций. (Планы отправить ее в турне по городам Германского рейха так и не осуществились.) Калманович отмечал, что посетители-немцы старались не встречаться глазами с невольниками-евреями, находившимися в здании, и в дневнике своем рассуждал о том, что взгляд глаза в глаза мог заставить их ощутить общую принадлежность к человеческому роду и вызвать чувство сострадания. С точки зрения посетителей, подобные чувства были недопустимы[196].

Осмотреть выставку прибыла высокопоставленная комиссия из Берлина, в составе которой был представитель канцелярии Генриха Гиммлера. Высокие посетители остались недовольны. Выставка показалась им идеологически не выдержанной, один из членов комиссии даже назвал ее коммунистической пропагандой. После этого визита Шпоркет потребовал включения более откровенно антисемитских и антибольшевистских материалов. В новом варианте экспозиции появились фальсифицированные фотографии, на которых большевики-евреи якобы мучили литовских крестьян. На деле там были изображены евреи, которых мучили немцы и их пособники-литовцы[197].

Доктор Герберт Готхард, специалист по иудаике из ОШР, лелеял проекты более масштабные, чем просто выставка, – она, по его разумению, была лишь трюком на публику. «Свинюшка», как прозвал его Шмерке, составлял далекоидущие планы по превращению виленского отделения ОШР в центр юденфоршунга – антисемитских исследований еврейства. Он решил, что невольников можно превратить в авторов трудов на еврейские темы, которые сам он потом будет переписывать в антисемитском ключе и представлять в аналитический отдел ОШР в Берлине.

Для начала Готхард дал несколько несложных научных заданий Зелигу Калмановичу – ученому из ИВО с докторской степенью Петроградского университета. Оценив качество его работы, Готхард поставил Калмановича во главе целой группы невольников-исследователей, при которой была сформирована группа переводчиков, переводивших довоенные исследования на немецкий. Исследователи (доктор Моше Геллер, раввин Авраам Нисан Иоффе и др.) работали в библиотеке гетто, где имелась вся необходимая справочная литература, а переводчики (доктор Яков Гордон, Акива Гершатер и др.) трудились в здании ИВО. Калманович «плавал» между двумя этими точками.

Калмановича глубоко возмутила новая работа в качестве подневольного ученого, его обескураживало, что результаты его труда будут использованы для распространения антисемитской мрази. Однако чувства свои он держал при себе, доверяя их одному лишь дневнику: «Они хотят разгадать наши “секреты”, выявить наши “тайные дела”. Идиоты! Ими руководят невежество и непонимание. Однако я должен хранить молчание – пока не минует опасность»[198].

Видимо, в определенном смысле Калманович радовался, что по ходу долгого рабочего дня можно заниматься умственной деятельностью. Скорее всего, ему хотелось доказать самому себе, что он остается тем же ученым, которым был до войны, даже после девяти месяцев заточения в гетто и в возрасте 61 года.