Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Члены «бумажной бригады» решили записать свои посвящения на последней странице гостевой книги и спрятать ее на чердаке. Вдруг кто-то ее обнаружит после войны, когда их уже не будет в живых, – тогда записи станут памятником их деятельности. Суцкевер вписал последнюю строфу своего стихотворения «Молитва к чуду» – проникновенную просьбу о спасении:

Смерть нагоняет, пулей мчит летучейНавек с моей разделаться мечтой.Миг – и лежу я бездыханной кучей,Коль обогнать не сможешь – стань уздой.Но обгони! А нет – браниться буду,Ведь совесть, знаю, не чужда и чуду.

Надпись Рахелы Крыньской куда мрачнее: Morituri vos salutant («Идущие на смерть приветствуют вас»). С этими словами гладиаторы древности обращались к императору, прежде чем выйти на арену[218].

В гетто, где обстановка стала напряженной и нервозной, Зелиг Калманович призывал всех узников не терять веры и надежды. На встрече Союза писателей гетто человек, которого называли пророком гетто, вынул хасидскую книгу, тайно вынесенную из ИВО, и вслух зачитал одну фразу: «Не до́лжно человеку впадать в уныние, ибо уныние есть отрицание бытия». Калманович толковал эту фразу, как хасидский ребе, проповедующий за праздничным столом: «Уныние – отрицание бытия, и именно этого добиваются немцы. Они не просто хотят нас убить, они хотят обесценить наше бытие еще до того, как нас не станет. Назло немцам – как бы тяжело это ни было – давайте помнить о том, что негоже впадать в уныние!»[219]

1 августа 1943 года гетто закрыли полностью. С этого дня бригадам больше не разрешали выходить на рабочие места в городе. Члены «бумажной бригады» были официально уволены[220].

6 и 19 августа по ходу акций, проводившихся немцами и эстонскими полицейскими при содействии еврейской полиции гетто, тысячи узников были согнаны для вывоза в трудовые лагеря в Эстонии. Поначалу никому не было известно, куда их отправили на самом деле, в трудовые лагеря или на смерть. Нервозность достигла новых высот, несмотря на все заверения Генса.

Чувствуя, что конец близок, Крук решил, что пришло время спрятать архивы гетто в металлические канистры. Архив представлял собой калейдоскоп документов, описывающих жизнь в гетто: тысячи писем, записок, докладов и просьб, которые были составлены в разных отделах администрации гетто или ими же получены. Кроме того, он спрятал туда же три экземпляра своего дневника. Самые большие надежды он возлагал на экземпляр, помещенный на чердак дома 19 по Малой Стефановской улице (Кважелна по-польски) за пределами гетто: он воспользовался своим «железным пропуском», чтобы сходить туда со своей секретаршей и указать, где именно дневник спрятан. Второй экземпляр он положил в металлическую канистру и закопал в бункере Гершона Абрамовича на Шавельской улице. Третий экземпляр отдал поляку-священнику, с которым познакомился, когда описывал виленские церкви по распоряжению ОШР[221]. Получалось, что важнейшие жизненные задачи Крука – сохранить книги, внести в гетто печатные и рукописные материалы и создать летопись гибели виленского еврейства – были решены.

После того как члены «бумажной бригады» смирились с неизбежностью скорой гибели либо в ходе высылки, либо в бою, их неожиданно вернули в ИВО. В конце августа Шпоркет умудрился выдернуть своих работников еще на неделю для завершающей приборки. Невольники складывали в стопки последние книги и газеты, предназначавшиеся для отправки в Берлин и Франкфурт. Одна из последних дневниковых записей Калмановича, от 23 августа, гласит: «Работа наша близится к завершению. Тысячи книг отправляют на свалку, еврейские книги ждет ликвидация. С божьей помощью то, что мы сумели спасти, уцелеет. Мы отыщем их, когда вернемся свободными людьми»[222].

В обеденный перерыв последнего дня в ИВО несколько членов бригады собрались в комнате у Рахелы Крыньской и стали писать завещания. Шмерке посмотрел вокруг и, прежде чем взяться за перо, простился с миром: ему было тридцать пять, в комнате он оказался старшим.

Двадцатилетняя блондинка по имени Рохеле Тренер, которая проработала в бригаде лишь несколько месяцев, спросила у Шмерке, что ей написать. «Ну, у тебя наверняка есть где-то родня». Тренер перечислила своих родственников: «У меня сестра и тетя в Нью-Йорке, четверо двоюродных в Эрец-Исраэль, еще двое – в Южной Африке, дядя на Кубе. Сестра с мужем в гетто, а… родители и два брата – в Понарах». Когда Тренер начала писать, со Шмерке, жизнерадостным товарищем, беззаботным шутником, неисправимым оптимистом, случилось небывалое: из глаз его потоком хлынули слезы[223]. Шмерке, автор бодрого молодежного гимна «Молод каждый, каждый, каждый…» понял, что молодежь Виленского гетто никогда не увидит «мира света и свободы».