Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

В нарвском лагере произошло примирение Калмановича с бывшим его злейшим врагом Моше Лерером, убежденным коммунистом, который тоже работал в архивах ИВО. Когда в июне 1940 года Вильна стала советской, Лерер захватил власть в институте, сместил Калмановича и «зачистил» всех сотрудников-некоммунистов. Он изъял из библиотеки ИВО «антисоветскую литературу» и завесил стены лозунгами, прославлявшими Сталина. На протяжении трех лет Калманович не мог простить Лереру свое унижение, а главное – политическое осквернение ИВО (сам Калманович всегда был стойким противником коммунизма и подчинения науки политике). Даже в гетто они не разговаривали. В библиотеке гетто работали в соседних кабинетах – Калманович был заместителем директора, а Лерер – хранителем архива и музея – и не обменялись ни словом. Все рабочие вопросы Лерер решал с Круком[237].

В Нарве же они сдружились, спали на одних нарах, проводили целые ночи за разговорами[238]. Когда Лерер заболел дизентерией, Калманович ухаживал за ним, делился хлебом. Лерер не выжил, и Калманович, человек верующий, произнес кадиш (еврейскую поминальную молитву) в память о своем друге-коммунисте.

Несколько недель спустя болезнь настигла и самого Калмановича. Другие узники подкупили одного из надзирателей, чтобы Калмановичу дали работу полегче и ему не приходилось выходить в мороз на улицу: он теперь чистил уборные в бараках. Эту работу он выполнял несколько недель и, как передавали, говорил соседям: «Я счастлив, что мне выпала честь убирать экскременты этих святых евреев»[239].

Согласно одним свидетельствам, Калманович мирно скончался на своей койке. Согласно другим – его освидетельствовала немецкая медицинская комиссия и приговорила к смерти. Вторая версия сообщает, что последние его слова, когда его волокли из барака, были те же, которые он когда-то произнес на улице, обращаясь к своим коллегам по «бумажной бригаде»: «Я над вами смеюсь. У меня есть сын в Земле Израиля». На сей раз слова прозвучали издевкой. Тело его, как и тела других погибших в Нарве, сожгли в большом подвальном крематории лагеря.

Один из узников рассказывал, что в нарвском лагере у Калмановича была одна дорогая ему вещь: крошечная Библия, которую он сумел спрятать от немцев – то закапывал ее в бараке, то скрывал на себе. В том, что один из руководителей «бумажной бригады» погиб, припрятав на теле контрабандную книгу, есть особый трагический смысл. Смерть его напоминала смерть мученика II века рабби Ханины бен-Тардиона: он взошел на костер римлян со свитком Торы в руке[240].

Калманович не дожил до того дня, когда сбылось пророчество из последней записи в его дневнике: «Мы отыщем спасенные книги, когда вернемся свободными людьми».

Герман Крук оставался в гетто до конца. Он пережил Генса, которого немцы расстреляли 14 сентября 1943 года якобы за то, что он поддерживал связи с подпольем ФПО. Через несколько дней после казни Генса немцы перестали присылать в гетто даже минимальный запас продовольствия.

В пять утра 23 сентября обершарфюрер СС Бруно Киттель вошел в гетто в сопровождении солдат и с балкона юденрата зачитал приказ, согласно которому Виленское гетто ликвидировалось. Всех узников «эвакуировали» в трудовые лагеря на севере Литвы и в Эстонии. Узникам приказали в два часа дня собраться у ворот на Рудницкой улице для депортации. Велели иметь при себе ведро, кастрюлю и другие кухонные принадлежности – в конечной точке их выдавать не будут. Разрешалось взять столько вещей, сколько смогут унести.

Многие истощенные ослабленные узники решили, что их обманывают и увезут в Понары. Киттель попытался развеять страхи, поскольку отчаявшиеся люди способны прибегнуть к отчаянным мерам – например, взбунтоваться.

Киттель подчеркнул, что прятаться бессмысленно. После ликвидации немцы перекроют подачу воды и электричества и взорвут здания. Те, кто спрячется, погибнут от жажды или под обломками зданий. Того, кто выберется из укрытия, застрелят на месте[241].

В два часа дня в гетто ворвались несколько сот литовских и украинских полицаев и рассредоточились по улицам. Тысячи узников покорно проследовали к воротам, где стояли Киттель, Мартин Вайс и другие эсэсовцы, они пересчитывали выходивших. У ворот скопилась бьющаяся в истерике толпа. Родители теряли детей, дети – родителей. За пределами гетто перепуганные обессилевшие люди тащились по длинной извилистой улице Субоч (бывшей Сиротской), которую охраняли солдаты в полном боевом облачении, в касках, с гранатами, заряженными винтовками и пулеметами. Сторожевые псы громко лаяли, следя, чтобы никто не попытался бежать. Многие, ослабев, бросали пожитки прямо на улице – это дополнительно затрудняло продвижение.

Немцы провели первую селекцию, отделив мужчин от женщин, детей и пожилых. Мужчин послали вперед, в огороженную заболоченную долинку за домом № 20 по улице Субоч, оставшийся поток остановили и направили в большой церковный двор. Улицу оглашали крики и рыдания – мужья и жены прощались навсегда.