Кодовое имя – Верити

Тогда-то она и вырубила меня в первый раз. Чтобы снотворное подействовало, потребовалось полчаса. Пожалуй, повезло, что никто не врезал мне по башке велосипедом, чтобы ускорить процесс.

* * *

Когда я проснулась, меня в сопровождении шофера отправили на виллу. Я чувствовала себя как в аду, ничего не соображала, то и дело подкатывала тошнота, страшно хотелось есть. Думаю, я не стала бы возражать, даже если бы старушка, хозяйка виллы, сдала меня полиции. РАЗВЕ НЕ ЭТО ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ, КОГДА УБИВАЕШЬ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ?

Но нет, шофер привел меня в темный и элегантный холл с дубовыми панелями на стенах, и ко мне вышла дама – одна из тех прекрасных, идеальных и будто фарфоровых созданий прошлого века с белоснежными волосами, уложенными в точно такую же прическу, как носила Джули, – это я заметила. Не говоря ни слова, она взяла меня за руку и повела вверх по лестнице в комнату размером с бальный зал, где стояла ванна, полная горячей, почти как кипяток, воды. Дама вроде как подтолкнула меня, чтобы я зашла в ванную, и удалилась, оставив в одиночестве.

Я подумала, не пустить ли в ход складной нож Этьена, чтобы перерезать вены на запястьях, но это было бы ужасно несправедливо по отношению к хрупкой героической хозяйке дома, а еще – ЕЩЕ, ПРОКЛЯТЬЕ, Я ХОЧУ ОТОМСТИТЬ!

В общем, я приняла ванну. Признаюсь, это было райское блаженство. Вытираться громадным мохнатым полотенцем, которое явно оставили для меня, казалось почти греховным. И немного нереальным.

Старушка – правильнее будет сказать, пожилая дама, не старушка, – эта изысканная женщина встретила меня в дверях, когда я выходила. Я, конечно, теперь была чистой, но альпинистские брюки заляпала грязь, а мокрые волосы на концах топорщились, так что я чувствовала себя беспризорником. Даму, похоже, это не смутило: она вновь взяла меня за руку и на сей раз отвела в маленькую гостиную, где горел камин и стоял на огне чайник. Хозяйка усадила меня на обитый шелком диванчик восемнадцатого века и приготовила легкий ужин из хлеба, меда, кофе, крошечных желтых яблочек и вареного яйца.

Поднос отправился на столик с мраморной столешницей, а дама красивой серебряной ложечкой разбила верхушку яйца, словно я была младенцем, которого нужно покормить. Потом погрузила ложку внутрь, и глазам моим явился желток, золотой, будто солнце, проглянувшее из-за облаков. Мне тут же вспомнился первый ужин с нерегулярными войсками Крейг-Касла. Потом до меня дошло, что мы с Джули никогда не приезжали туда одновременно, и теперь уже никогда не приедем, и я сгорбилась и заплакала.

Старая дама, которая не знала, кто я, и чья жизнь была в опасности уже потому, что она принимала меня под своим кровом, села рядом со мной на антикварный диванчик, принялась гладить мне голову тонкой морщинистой рукой, и я обреченно прорыдала в ее объятиях почти час. Спустя еще какое-то время она поднялась и проговорила:

– Сварю вам другое яйцо: ровно три минуты, как любят англичане. Это уже остыло.

И действительно сварила, и заставила меня его съесть, а сама расправилась с холодным.

Когда я поднялась, чтобы вернуться в конюшню, хозяйка расцеловала меня в обе щеки со словами:

– У нас ужасное общее бремя, chérie. Мы похожи друг на друга.

Точно не знаю, что она имела в виду.

Я тоже дважды поцеловала ее и сказала:

– Merci, Madame. Merci mille fois[50].

Хотя на самом деле даже тысячи благодарностей было недостаточно. Но я больше ничего не могла ей дать.

* * *

Ее сад полон розовых кустов – старых, раскидистых; настоящие заросли. Среди них есть дамасские, осенний сорт, и последние цветы до сих пор, склонившись, никнут под дождем. Наша ячейка названа в честь хозяйки виллы. Митрайет говорит, до войны она была достаточно известным садоводом – ее шофер / смотритель на самом деле еще и квалифицированный садовник – и даже вывела несколько новых сортов роз, которым сама дала названия. Я не заметила розовых кустов ни когда мы прибыли сюда ночью, ни даже когда в ступоре пешком шла на виллу при свете дня, но обратила на них внимание, возвращаясь после ванны на конюшню. Цветки размокли под декабрьским дождем, они умирали, но крепкие кусты были живы и однажды весной снова станут прекрасными, если немецкие солдаты не выкорчуют их, как те, что раньше росли на главной площади Ормэ. По непонятной причине розы заставили меня подумать о Париже, и с тех пор песня о нем беспрерывно крутится в голове.

Никто больше из наших не удостоился ванны или яйца всмятку, хотя их и угостили остывшими, сваренными вкрутую. Думаю, меня отправили в дом, чтобы отвлечь и организовать тем временем отправку парня, которого я с утра пыталась убить, и второго, на котором тоже были цепи. Во всяком случае, больше я их не видела. Не знаю, как с их ног сняли оковы, куда отправились пленные, в безопасности ли они. Надеюсь, у них все в порядке. По-честному надеюсь.