Кодовое имя – Верити

На Джули тоже были лохмотья. В этой же одежде она выпрыгнула с парашютом из моего самолета: серая фланелевая юбка и роскошный пуловер парижского происхождения (теперь с дырками на локтях), красно-оранжевый, как китайские фонарики. В электрическом свете ее волосы, которые свободно падали на спину, отливали медью и золотом. Лицо исхудало, как будто кожа была натянута прямо на кости. Словно… словно за восемь недель подруга постарела на пятьдесят лет, такой она стала изможденной, серой, щуплой. Вылитый Джейми, каким я впервые увидела его в больнице, только еще более худая. На голову ниже самого невысокого из стоявших вокруг мужчин, она напоминала ребенка. Любой из этих солдат мог бы поднять ее на руки и подбросить в воздух.

Трое заключенных в ряд. Командир отдал приказ, и охранник, который раньше прижимал к земле Джули, выстрелил молодому парню между ног.

Тот с криком упал. Вторая пуля раздробила ему один локоть, третья – другой, потом его, все еще кричащего, снова заставили встать, подойти к грузовику и залезть в кузов. Потом солдаты переключились на второго мужчину и тоже выстрелили ему в пах.

Мы с Митрайет скорчились от ужаса, замерев бок о бок под прикрытием подлеска и тьмы. Джули, белая как бумага, дрожала в резком свете прожектора и смотрела прямо перед собой, в никуда. Она была следующей и знала это. Мы все это знали. Но пока еще не было покончено со второй жертвой.

Когда рабочему выстрелили в локоть, один раз, затем, почти сразу, второй, чтобы раздробить сустав, я окончательно потеряла и без того хлипкий контроль над собой. Я разрыдалась. Ничего не могла с собой поделать, что-то сломалось внутри, как в тот раз, когда в Мейдсенде мы пошли на крик зенитчика и обнаружили возле орудия мертвых парней. Я плакала громко, захлебываясь рыданиями, всхлипывая, как ребенок.

И тут ее лицо – лицо Джули – так вот, ее лицо внезапно просияло, как будто солнце взошло. Радость, облегчение и надежда вдруг появились на нем разом, и подруга мгновенно стала милой, красивой, самой собой. Она услышала меня. Узнала мои рыдания, мой страх перед выстрелами. Но не посмела окликнуть, не посмела выдать меня – самую отчаянную в Ормэ беглянку.

В рабочего выстрелили снова, попав во вторую руку, он потерял сознание, и его поволокли к грузовику.

Джули была следующей.

Неожиданно она буйно расхохоталась и испустила пронзительный крик – высокий, душераздирающий:

– ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ХАРДИ! Поцелуй меня, БЫСТРО!

И отвернулась, спрятала лицо, чтобы мне было легче.

И я выстрелила в нее.

Я видела, как ее тело содрогнулась, как качнулась в сторону голова, будто ее ударили в лицо кулаком. А потом ее не стало.

Не стало. Только что мы летели в зеленом солнечном свете, и вдруг небо сделалось серым и темным. Потухло, как свеча. Было, и нет.

* * *

Я просто продолжу писать, ладно? Потому что это не конец. И даже не пауза.

Командир поднял с земли другую женщину вместо Джули. Обреченная закричала нам по-французски:

– ALLEZ! ALLEZ! Уходите! Уходите! Résistance idiots sales, vous nous MASSACREZ TOUS!

«Придурки из Сопротивления, из-за вас мы все погибнем!»

Чтобы ее понять, хватило даже моего зачаточного школьного французского. И она была права.

Мы побежали. По нам стреляли, нас преследовали. Поль и его люди стали палить нацистам в спину из-за моста, и те развернулись, чтобы отразить атаку с тыла. Побоище. ПОБОИЩЕ. Половину наших перебили на этом мосту, и Поля в том числе. Остальные смогли вернуться к лодкам и уплыть вниз по реке вместе с пятью беглецами, которых нам удалось спасти.

Когда мы отчалили от берега, мне не нужно было грести, на веслах были другие люди, а мне вообще нечего было больше делать, и я уткнулась головой в колени. Сердце у меня было разбито. И разбито до сих пор. Думаю, это теперь навсегда.

Митрайет осторожно разжала мои пальцы, вцепившиеся в кольт, и отобрала оружие. Она прошептала:

– C’était la Vérité? (Это была Верити?)

Хотя, может, она просто хотела спросить: это все по правде? На самом деле? Все это действительно произошло? Реальны ли вообще последние три часа?

– Да, – прошептала я в ответ. – Oui. C’était la vérité.

* * *

Не знаю, как я держалась. Просто деваться было некуда. Должна была держаться, вот и держалась.

Изначально, когда мы надеялись увести и спрятать двадцать четыре человека, план состоял в том, чтобы переправить их на противоположный берег и разделить на маленькие группы по двое и по трое. Сами мы тоже собирались разделиться, отвести каждую группу к местам ночевки по разным сараям и коровникам в глуши, а потом приступить к более сложной задаче: предстояло тайно вывезти беглецов за пределы Франции через Пиренеи или Ла-Манш. Однако удалось спасти всего пятерых, а нас самих осталось семеро, так что все вполне могли разместиться на вилле у реки, где начиналась операция. Митрайет решила, что разделяться не нужно. Вряд ли я, поглощенная своими страхами и тревогами, это замечала, но вообще-то она была правой рукой Поля и его заместительницей.