Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Данное заявление для Гилярова не было просто фразой. Он пояснял, что нравственная свобода народа вполне известна и проявляется в том, как народ относится к преступникам. Публицист утверждал, что в глазах народа, когда преступник пойман и отдан в руки правосудия, он перестает быть лихим человеком. У него отбирают свободу, поэтому в нем воскресает значение человека. Следовательно, он опять становится братом, «несчастным», который «сподобился пострадать на земле за свои грехи», а такое страдание «чуть ли не освящает человека». Господа высказывали негодование на «безнравственное сочувствие к злодеям»[663], поскольку, по мнению Гилярова, не могли постигнуть «высоты любви Русского человека к заключенным». При этом извинить подобную любовь образованный класс мог «только как протест против власти»[664]. Для славянофила же в этом конфликте понятий проявлялось нравственное превосходство считающего себя виновным простого человека над желающим власти господином.

Последняя, третья часть, давала подробное объяснение «старинной противоположности народа и власти – власть правит и держит в узде зло, народ обеспечивает власть»[665]. В представлении Гилярова, именно эту противоположность силились нарушить реформаторы, перенося на русскую почву неверные европейские понятия о власти. Эти понятия происходили от принципиально других начал:

Западный европеец слышит везде власть над собой, русский человек игнорирует господство, даже там, где оно является действительно.

По мнению публициста, идея господства лежит в основе любой борьбы на Западе, поэтому там так сильно развито требование самоуправления. «Я не господин, следовательно, я не свободен, потому что я раб» – с помощью подобной логики западные демагоги подстрекают там массы к бунтам. Но самоуправление, подчеркивал Гиляров, – это не свобода, а господство, хоть и принявшее другой вид. Гиляров-Платонов утверждал, что русский народ и без насильного участия в самоуправлении независим, потому что всю власть всегда отстранял от себя. В отличие от западноевропейских народов он нисколько не жаждал господства. Оттого-то ему и претит участие в суде. Народная совесть, на которую теперь хочет опереться правительство, не сможет быть полезной по его указке, потому что «действует в мире обычая, где все держится на взаимности и живых отношениях». Совесть нельзя перенести «в мир отвлеченного порядка».

Однако если такая повинность будет возложена на него, – развивал мысль публицист, – то «Русский человек покоряется своим правам». Он готов на это только лишь в качестве крайней меры, потому что единственной нормальной основой общежития для него является «добрая воля и полнейшая нравственная взаимность». Эти неясные категории Гилярова немного проясняла метафора государства как пассажирского парохода. Здесь как раз не было ничего из области возвышенной нравственности:

каждый пассажир занимается своим делом, у некоторых даже есть общие занятия. Есть капитан, но он не управляет пассажирами… а управляет командой и вместе с командой управляет пароходом. Пассажиры… все люди порядочные, соблюдают приличие и не нуждаются, чтобы ими кто-то управлял.

Если кто «делает другим неприятность» и его «не смогут уговорить», то «упрячут буяна» – в таких идиллических терминах публицист описывал работу системы правосудия. Далее оговаривалось, что в особых обстоятельствах (которыми как раз и характеризовалось начало 1860-х годов), то есть «в случае опасности кораблекрушения», пассажиров могли «приставить к матросским занятиям, но это не значит, что существует самоуправство и пассажиры управляются сами собой».

Вот так в представлении Гилярова и должен был плыть пароход «Россия». Публицист пояснял, что на государстве-пароходе капитан с командой – законная власть, пассажиры – все общество. Руководит ими не закон, а чувство приличия, складывающееся из двух компонентов – совести и обычая.

Как видим, рядом с совестью у славянофила вставал еще и обычай, который отсылал к народной жизни. При этом ни одного слова не было сказано о каком-либо праве или законе. Все на корабле заняты своим делом. Но куда плывет этот корабль? Кто следит за его курсом? – эти вопросы остались без внимания автора. Море, капитан и даже возможность кораблекрушения становились данностью, которая случалась сама собой. Эта данность в какой-то роковой момент заставляла пассажиров временно стать матросами. Таким образом, необходимость принять и нести горестную новую повинность теперь была представлена как временное явление.