Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Во-вторых, эмоциональные выпады и обвинения формировались вокруг противопоставления «свой»/«чужой». Попович-чиновник Гиляров-Платонов был хоть и полезным, но не вполне «своим» для круга дворянских публицистов-славянофилов. Между ними уже были конфликты по поводу «барской спеси»[673]. То, что Аксаков принял на себя вызов, обращенный к Гилярову, косвенно подтверждало предполагаемую чуждость Гилярова дворянским понятиям о чести. На это указывала благоволительница Гилярова и других славянофилов фрейлина Блудова, дочь влиятельного сановника, возмущаясь тем, в какое неловкое положение ставил Гилярова ответ Аксакова.

«Лженародность» судебной реформы

Если продолжить линию рассуждения Гилярова-Платонова, то можно предположить, что его тезис о равнодушии «народа» к суду присяжных как к новой барской забаве был своеобразным личным ответом поповича на плохо скрываемое высокомерие его товарищей дворян-славянофилов. Гиляров-Платонов предлагал особый взгляд на потомственные дворянские привычки, вопрошая: могли ли ревнители народной правды действительно знать народ, если они ставили себя над другими? Такой «фокус-покус», используя метафору «Нашего времени», имел в своем арсенале Гиляров и демонстрировал его товарищам.

Так, в подтверждение своих мнений о народе Гиляров щеголял тем, что в отличие от многих из тех, кто писал об историческом народе или о поэтических картинах народной жизни, ему было знакомо современное простонародье. Действительно, Аксаков и Самарин вели разговоры с представителями народа только в рамках своих должностных полномочий как чиновники или как господа – в общении со слугами и извозчиками. Гиляров же настаивал, что в подобных разговорах с господами народ никогда не будет искренним. Поэтому картина православного совестливого мужика с его чаяниями могла открыться только тому, кто общался с ним по делам веры, – то есть на стезе Гилярова-Платонова[674]. Спор вокруг суда присяжных, инициированный статьями Гилярова, стал спором о легитимном знании о народе и о нравственных качествах спорящих.

Упреки в незнании русской жизни широко применялись и Аксаковым. Он сам не раз адресовал их читателям «Дня». В своей статье 16 декабря 1861 года о готовящейся Судебной реформе, опубликованной еще до того, как стали известны «Основные положения…», он намеренно с самого начала заострял проблему прожектерства:

Знают ли наши читатели, что в России миллионов 40 русского народа существуют вне положительного закона. Знают ли они, что Свод законов, с его постановлениями о малолетних, об опеках, о разных имущественных отношениях, наконец, о наследстве имеет силу только для 2–3 миллионов русских людей и ровно никакой для более сорока миллионов остальных Русских? (Курсив Аксакова. – Т. Б.)[675]

Дальше он переходил в наступление, обличая «просвещенный произвол» «просвещенных людей», которые «отвергали права быта у 40 миллионов людей». «Праву быта» народа он противопоставлял чужие права, принимаемые за образец:

Отчего частная истина Западного мира, налагаемая Русскому народу, должна быть для него истиной общечеловеческой, а истина его быта не есть истина общечеловеческая, потому только, что еще не признана авторитетом Западных ученых?

Как видим, твердые основания науки юриспруденции, на которые хотели опереться в своих проектах реформаторы, Аксаков критиковал с точки зрения народной пользы и национального престижа. Он указывал на то, что в России «по указу» нельзя завести суды присяжных и сословие юристов «на манер Германии и Франции». Те юристы, которые в России есть, непригодны, так как они вовсе не юристы. Они или чиновники – и тут он хорошо знал, о чем говорил, потому что был таким чиновником в прошлом, – или «ученые доктора». Если первые знали только Свод и «судейские выходы и входы», то вторые – только юридическую теорию, которой их научили «учителя-немцы».

Таким же вредным Аксакову представлялось и искусственное заведение суда присяжных в ситуации, когда межсословные отношения характеризовались «отчуждением». Он писал, что «неразумно теперь подвергать вопрос о чести и имуществе дворянском обсуждению ремесленников и крестьян». С другой стороны, было бы «несправедливо преступление, случай из крестьянского быта подвергать оценке прапорщиков и действительных студентов, незнакомых ни с жизнью вообще, ни с крестьянским бытом в особенности».