Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Это, по мнению автора, пробудило бы

все, что только есть бешеного и неистового в худших инстинктах народных масс вообще. Если мы не хотим забывать некоторых фактов нашей истории, то нет нужды договаривать, что (sic. – Т. Б.) могло бы случиться. Вот на краю какой пропасти мы стояли в один момент дня 4-го апреля[764].

«Отечественные записки» намекали на исторический грех крепостничества, призрак которого маячил за спиной Каракозова. Суд, проведенный со всеми гарантиями выяснения истины, мог восстановить доверие между царем, дворянством, разночинной интеллигенцией и народом.

Отвечая на тревогу, посеянную выстрелом в императора, столичные и провинциальные газеты писали о единении всех подданных в благодарном ликовании по поводу спасения царя. Помимо молебнов по всем храмам России, стихийные патриотические выступления всех представителей городского населения происходили в театрах. Газеты с умилением писали, что независимо от своего положения респектабельная публика партера вместе с приказчиками, слугами и кучерами на галерке пела «Боже, царя храни», повсеместно прерывая театральные представления[765].

Из газетных репортажей складывалась картина единения всех слоев общества. Описывая происходящее в театрах по всей стране, газеты обращали внимание на аллегорическое присутствие крестьян в общем празднике всех подданных – актеры, изображавшие крестьян, подбрасывали вверх шапки[766]. При этом, по свидетельству И. С. Аксакова, туго приходилось актерам, игравшим поляков в опере «Жизнь за царя», которой театры приветствовали спасение императора. В ответ на гнев публики они сбрасывали с себя польские конфедератки и жупаны, уверяя зрителей, что они Петровы и Ивановы[767]. Все происходившее в театрах Аксаков называл «манифестациями», одобряя их как «услугу самодержавию» против революционных затей.

Как видим, в ответ на исключительное событие представители пишущей публики все громче заявляли о себе как об «обществе», более того, «обществе», ощущавшем себя единым народом. То, что руку Каракозова оттолкнул крестьянин Комиссаров, было важной частью этой истории. В новых формах стихийных межсословных манифестаций читалось притязание на участие всех в чествовании спасенного царя, обратной стороной которого был поиск виновных – врагов России. Можно сказать, что в апреле 1866 года строки гимна «царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам» в спонтанном аффективном пении стали приобретать новое звучание. Сорванная народом попытка цареубийства возвеличивала коллективное внесословное «мы», которому как раз хотели дать ход реформаторы.

Поэтому на императорском совещании о форме суда над Каракозовым и его сообщниками тоже говорили о народе и проблеме доверия. «Реформаторы» Замятнин и Гагарин настаивали, что дело Каракозова, «столь глубоко поразившее все государство», должно судиться по новым уставам, раз они официально введены в Москве и Петербурге с весны 1866 года: «такое действие высшего правительства послужит доказательством уважения к существующим законам»[768]. Отказываясь от изъятия этого дела из общего порядка, что было возможно по закону об особом рассмотрении государственных преступлений,

правительство показывало, что оно с полным уважением относится к законам, лишь недавно вступившим в жизнь и принятым во всей империи с величайшею благодарностью[769].

Дело Каракозова должно было подтвердить уверенность власти в правильности реформаторского курса, основанного на взаимном доверии правительства и подданных. Царская милость даровала юридическую защиту даже в деле «такой важности, как злодейское покушение на жизнь Священной Особы Государя Императора».

На деле, как видно из противостояния на совещании, вопрос о доверии был проблематичным, как и вся программа реформ в целом. Как известно, сам император-освободитель постоянно колебался между охранителями, протестовавшими против кардинальных нововведений, и прогрессистами, стремившимися распространить на империю новые рациональные формы совместного управления администрации и граждан. В деле Каракозова Александр II принял сложное решение преодолеть «разномыслие» ключевых сановников и судить Каракозова по-новому, но за закрытыми дверями.