Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

В пользу защиты, возможно, сыграло то, что опасения «неуместных указаний защитников, какого-либо соблазна или разглашения обстоятельств дела» на будущем состязательном процессе Каракозова, выдвигавшиеся Муравьевым и Паниным, не основывались на реальном опыте. Их питали клише об адвокатах-якобинцах в революционной Франции и тревожные свидетельства о вольнодумстве в столице, о чем сообщала печать. Но эти сообщения, как мы видели, отошли на второй план, оттесненные панегириками объединения сил царя, правительства, интеллигенции и народа для справедливого наказания предполагаемых заговорщиков.

Демарш Муравьева и суд публики

Энтузиазм публики по поводу спасения царя и суда над Каракозовым и его предполагаемыми сообщниками столкнулся с ощутимой преградой. Закрытые заседания Верховного уголовного суда проводились в доме коменданта Петропавловской крепости, там же, где в 1826 году судили декабристов, а в 1849-м – петрашевцев. В качестве дани открытости был разрешен допуск публики на оглашение приговоров. Возникло естественное напряжение между двумя аренами суда: условно открытой площадкой газетных публикаций о суде и физически закрытым тюремным комплексом Петропавловской крепости, где непосредственно проходили судебные заседания.

Это напряжение отчетливо передается в воспоминаниях довольно заметного юриста нового поколения, секретаря Верховного уголовного суда Якова Григорьевича Есиповича (1822–1906). В своих мемуарах он прямо и с явным неудовольствием свидетельствовал, что с самого начала пресса стала второй ареной, на которой шел суд над каракозовцами. Затребованный из отпуска в Петербург, он в поезде прочитал в «Санкт-Петербургских ведомостях» перепечатку из другой официальной газеты, «Северная почта», от 2 августа 1866 года. Эта газета, которую министр МВД Валуев создал как раз для неформального общения с подданными, в «неофициальном отделе» опубликовала сообщение о результатах работы следственной комиссии по делу Каракозова. В этом сообщении, еще до судебного следствия, отчетливо читалось обвинение:

Участники в преступных замыслах раскаивались и высказывают откровенно, что были вовлечены в социалистические и противоправительственные стремления теми органами литературы, которые распространяли разрушительные начала… под влиянием воображения ими утрачивалось сознание всех гражданских, нравственных и религиозных обязанностей[770].

Князь Павел Павлович Гагарин, назначенный председателем Верховного уголовного суда, во время встречи с Есиповичем по поводу его назначения секретарем суда спросил, читал ли тот «статью Муравьева» в «Северной почте». Получив утвердительный ответ, Гагарин высказал свое раздражение самим фактом единоличного демарша Муравьева:

Очень может быть, что Верховный суд будет иначе смотреть на дело, тогда наше решение будет несогласно с тем, что он напечатал… Уже он их всех обвинил на смерть. …министр юстиции, основываясь на муравьевской статье, предлагает предать смерти одиннадцать человек…[771]

Есипович, выпускник юридического факультета Московского университета, выступавший в печати со статьями по истории права, был на тридцать лет моложе Гагарина. Он спокойнее относился к тому, что публика может узнать о разномыслии в высших эшелонах власти. После двадцати лет службы сначала в Министерстве юстиции, затем в Сенате, а потом в Государственном совете он снискал себе репутацию юриста-профессионала. Будучи привлечен к разработке Судебных уставов, он участвовал в законодательной работе сразу по двум отделениям. В качестве ключевой фигуры в Государственном совете Гагарин настоял, чтобы именно Есипович отвечал за организацию процесса над Каракозовым и его сообщниками.

Придерживаясь основной идеи судебных преобразований о независимом суде, Есипович отвечал Гагарину, что, несмотря на выпад Муравьева, суд не обязан соглашаться с позицией следствия. Однако, как он сам писал в мемуарах, заявление Гагарина о том, что дело будет рассматриваться «не публично», пошатнуло его спокойствие:

Ах как жаль! вырвалось у меня. …Даже из муравьевской статьи видно, что основанием всего дела были такие бредни, которые бы сделали смешными всех сочувствующих им, а что сочувствующие есть – в этом нет сомнения[772].