Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Почему, вынося подобный приговор, Катков позволил себе сделать то, на что не решился даже влиятельный Муравьев-вешатель в своей гораздо более короткой – почти вполовину катковской – заметке? Один из возможных ответов на этот вопрос можно найти в хлестком высказывании влиятельного журнала «Современник» о том, кто и почему считается «юристом» в России. Критикуя диссертацию ученого-юриста Ивана Андреевского, «Современник» противопоставлял ей юридическую экспертизу тех, кто формально не занимался юриспруденцией, но реализовал на практике право общества судить:

Никто не сомневается, что Катков и Леонтьев отличные юристы, хотя и неизвестно, учились ли они юриспруденции, читают ли статьи Победоносцева и Капустина или печатают их зря без разбора. Никто не затруднится назвать юристами Писемского и Клюшникова[777].

Как видим, «Современник», не без иронии по отношению к настоящим юристам, записал в отличные юристы в первую очередь издателей-публицистов Каткова и Леонтьева и литераторов Писемского и Клюшникова. Юридическая экспертиза газетчиков Каткова и Леонтьева основывалась на умении выносить приговоры современным событиям в прессе. Писатели Писемский и Клюшников в сходном ключе вершили строгий суд над социальными явлениями современности, осуждая юных нигилистов в нашумевших художественных произведениях «Взбаламученное море» и «Марево».

Взяв на себя роль трибуна, Катков не только отстаивал право общества знать и судить. Он, к негодованию Есиповича, «осмеливался навязывать публике свой приговор по делу, которое рассматривается судом», чтобы еще больше утвердить восхваляемое «Современником» право общественного мнения притязать на истину. Выступая со своим приговором раньше суда, Катков переработал обвинение Муравьева. Обвиняемую Муравьевым молодежь и вскруживших ей голову литераторов Катков отделил от группы настоящих виновных. В его приговоре таким истинным «врагом России» после Каракозова стал Иван Александрович Худяков. Он, в отличие от всех остальных обвиняемых по делу, был довольно известным в Петербурге литератором, собирателем фольклора и исследователем народной культуры.

Выпад Каткова по своей сути был проявлением боевого характера развития публичной сферы в Российской империи. Задолго до суда над Каракозовым публичное противостояние сторон в форме агрессивной полемики с обвинениями оппонента стало своеобразным этосом публицистики как общественной деятельности. Со времен Белинского открытое противостояние другим позициям, вынесение кому-то своего приговора и готовность услышать чужой приговор о себе обосновывали справедливость публичных претензий на истину. (Вспомним «Обвинительный акт» Чичерина и перепалку «Дня» и «Нашего времени», о которых говорилось в пятой главе.) Новый состязательный и обязательно публичный суд мог опереться на уже существующую в русской публицистике традицию гласного поединка обвинений.

Обвинение или защита?

По сути, в своей заметке генерал от инфантерии Муравьев высказал обвинение не только против подследственных, которые, как он писал, раскаивались. В приводимых показаниях он подчеркивал, что подследственные оказались замешаны в это дело из-за «органов литературы, которые распространяли разрушительные начала». Как видим, обвинение становилось уже гораздо более широким и неконкретным. Как самый главный юрист-газетчик по версии «Современника», Катков высказал претензии к муравьевской статье именно из-за неясности в отношении обвиняемых и доработал ее в сторону приговора конкретным подсудимым. Ответ Каткова можно представить как реакцию на широкое обвинение генерала. «Московские новости» как «орган литературы» ответили на муравьевское обвинение, предъявленное всей литературе и печати вообще, и попытались локализовать «истинных врагов» России за границей.

Отделив «пренаивных наших коммунистов» от настоящих виновников покушения, Катков изобразил запутавшуюся молодежь скорее жертвами, а не злодеями. Такое представление было уже хорошо знакомо публике по недавним романам, изображавшим молодежь, которая исповедует идеи нигилизма: «Отцы и дети», «Взбаламученное море», «Марево», – и научным брошюрам о «критике материализма»[778]. В соответствии с уже сложившимся стереотипом, «Московские новости» и другие влиятельные издания представляли подсудимых по каракозовскому делу в довольно жалком виде.