Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Мне казалось, что люди должны быть свободны, что не нужна никакая власть, никакое управление. Всех государей люди выдумали для стеснения себя, что они не умели еще жить, а потом эти властители и сами не выпускали власть из своих рук. Я был против государя, потому что видел из истории, сколько иные государи приносили зла, например И. Грозный[757].

В своем квазиисторическом объяснении Лапкин опирался на идею человеческого развития, позволявшую требовать смены власти. Конфликт «новых» людей со «старыми», описанный Чернышевским и другими писателями конца 1850-х – начала 1860-х годов[758], в его сознании получил политическое значение. Людям старой формации, «не умевшим еще жить», цари были нужны. Новые же люди, кто мог увидеть «из истории» вред государей, могли решительно отказаться от них. Такие мысли, высказывавшиеся в кругу Каракозова и представленные самим Лапкиным в форме объяснения для следователей, были доказательством заразности вредных «социальных идей», об опасности которых русская печать, начиная с Польского восстания, стала писать открыто. Но если «опасные» идеи были довольно широко известны, то как следствие должно было определить действительно виновных, то есть тех, кто от высказывания идей переходил к подготовке преступлений?

Материалы следственного дела и опубликованные с сокращениями «Стенографические отчеты о заседаниях Верховного Уголовного Суда по делу о Каракозове и о тайных обществах» дают богатый материал для понимания методов работы следствия. Одиночное заключение и встречи бывших товарищей только на очных ставках должны были эмоционально угнетать подследственных. На допросах следователи, а затем и судьи манипулировали тактикой разделения подследственных на более и менее виновных, выстраивая демаркационную линию между виновным и «чужим» Каракозовым и другими подследственными, которые своими признаниями якобы еще могли оправдаться и стать «своими».

Как это работало, можно увидеть по стенограмме судебного следствия. Так, например, на заседании суда 18 августа Ишутин, которого считали главным соучастником Каракозова, просил увидеться с ним:

Председатель: Почему Вы имеете желание видеться с Каракозовым?

Ишутин: Родственное желание и братское чувство как человек к человеку.

Председатель: Но ведь родственное желание ваше относится к такому преступлению, которое совершил Каракозов.

Ишутин: Ваше сиятельство, он виновен перед Вами и перед законом, но я всегда был с ним в хороших отношениях, в братской дружбе, и несмотря на его виновность, я не могу отрешиться от дружбы и уважения к нему[759].

Дальше Ишутин говорил, что по требованию графа Муравьева все рассказал и даже ходил к Каракозову и «умолял его разъяснить все то, что он знает. Я сделал все что мог». Обвиняемый три раза повторил, что он сделал все что мог и даже «рассказал, все, что знал о Европейском комитете». Но председатель не стал дальше слушать:

Председатель (перебивая): Граф Муравьев положительно сказывал мне, что искренности у Вас нет никакой, что он затруднялся той изворотливостью, к которой Вы прибегали, вместо того, чтобы отвечать с той откровенностью, которой правительство вправе требовать от вас.