Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

всякая тварь, вытащенная вами из грязи, и получившая от вас все, что в ней есть живого, разумного, человеческого, осмелится против вас бунтовать. …Я не могу допустить за ней это право[877].

Следователь усмехается словам Чуйкина и говорит, что в признании Чуйкиным права Алищевой на защиту нет надобности, раз суд общественной совести его допускает. Отметим, что, подписывая бумагу о признании «юрисдикции верховного суда общественной совести», Чуйкин, возможно, надеялся, что сможет отстоять в суде свое личное право автора, право художественного вымысла. Но, как выясняется, суд общественной совести на первое место ставит не личные, а «общественные» права, что показал Ахшарумов во второй части своей повести, посвященной непосредственно процессу по делу Чуйкина. Мы вернемся к суду общественной совести над писателем после того, как обозначим точки соприкосновения повести Ахшарумова и романа Достоевского, сюжет которого, разумеется, не нуждается в подробном освещении.

Право на убийство по совести: его литературная природа

«Натурщица» и «Преступление и наказание» фантастически разрабатывали типичные криминальные сюжеты. Действительно, в газетной хронике вполне можно было прочитать, что после смерти кормильца изнуренная непосильным трудом мать не может содержать своих детей и теряет их или что доведенный до крайности нищенствующий студент убивает ростовщицу и ворует ценное имущество. Однако разрабатывая эти обыкновенные преступления «по совести», Ахшарумов и Достоевский обличали их кажущуюся нормальность, выводя на свет невидимое преступное «новых идей». Они как бы говорили: мы уже знаем про зло старого мира аморальных дворян и преступных чиновников[878], распространяющих вокруг себя разложение, – но так ли бескорыстны их обличители? Ответом на этот вопрос публике представлялось «невидимое» убийство детей Алищевой Чуйкиным и ужасная теория превосходства «право имеющих», стоявшая за воровским убийством Раскольниковым старухи-процентщицы и ее сестры.

Ахшарумов и Достоевский придавали рассказам о преступлениях новое значение, ставя два взаимосвязанных вопроса. Во-первых, вопрос о том, почему совесть преступников позволила им переступить черту. И, во-вторых, может ли осуждение по «общественной совести» быть действенным против того, что позволила совесть индивидуальная. Рассказанные ими истории работали так же, как и произведения современной европейской литературы схожей направленности, среди которых роман Г. Флобера «Госпожа Бовари» (1857) о преступной изменщице-самоубийце, вызвавшей симпатии публики, является, пожалуй, самым ярким примером. Такого рода сюжеты не только развлекали, но и восстанавливали ценность порядка, показывая, как страшно отступление от него, заново утверждали «нормальность» в стремительно модернизирующемся мире[879].

При этом и Ахшарумов, и Достоевский обращали внимание на нечто особенное. В их изображении преступление по совести как будто можно было оправдать в качестве необходимой жертвы в движении к более справедливому и прогрессивному будущему. Кровь по совести порывала с бессовестным порядком, который, как и пошлый муж Алищевой, «отжил свое, и его час близок». Оба писателя показывали, что с готовностью некоторых членов общества к убийству по совести нельзя примириться старым способом: уголовное наказание убийцы (Раскольникова) или общественное порицание горе-жены и матери Алищевой уже недостаточны. Больную совесть нужно лечить через глубокое погружение в анатомию преступлений, вызванных новыми идеями. Такое погружение может дать только литература.

В преддверии открытия новых судов Достоевский и Ахшарумов шли дальше хора других литераторов, сокрушавшихся о бессовестной «буржуазе», как называл ее Достоевский, за фасадом которой скрывались слезы униженных и оскорбленных. Они судили совестливость и честность намерений самих обвинителей и обличителей. В центре их критики был тот ответ на несправедливость современного мира, который предлагали литераторы, воспевающие «право героев» быть над другими и менять ход истории.

«Право» на убийство во благо развития человеческой цивилизации волновало публику XIX века. Исторические и теоретические работы, обсуждавшие свободу героев вставать над другими, например сенсационно популярные труды Томаса Карлейля и Макса Штирнера, были хорошо известны в России и находили отклик в печати. В ответ на них Ахшарумов и Достоевский в своей прозе устраивали следствие над теми, кто разделял людей на «право имеющих» и на «тварей», как называл Чуйкин Алищеву. Они показывали, что идеи превосходства «героев» над толпой бессовестны и опасны, и раз литература дала им почву для развития, то она же должна привлечь их к своему суду.