Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Выбрав для суда над своими героями «не погрешающий» голос рассказчика, Ахшарумов и Достоевский использовали разные модусы осуждения своих героев-преступников. Достоевский опирался на силу божественного Провидения, которое он ставил в основу земного закона. В письме Каткову автор так сформулировал центральную идею «Преступления и наказания»: «Божия правда, земной закон берет свое, и он кончает тем, что принужден (sic) сам на себя донести»[888]. Таким образом, автор романа исходил из заимствованной из греческого основы понятия «совесть», подразумевающей признание силы Провидения и сопричастность божественной вести[889]. Эта церковнославянская основа фиксируется в примерах живого русского языка в словаре Даля, изданного в 1866 году[890].

Подчеркивая, что божья правда совести первична по отношению к требованиям земного закона, в параллельной сюжетной линии Достоевский образом божьего человека, кроткой проститутки Сони Мармеладовой доказывает, что социальная несправедливость может быть преодолена собственной правдой искренней веры. Именно Соня читает Раскольникову отрывок из Библии о воскрешении Лазаря. Чистая вера Сони и ее любовь, а также уверенность следователя в присутствии нравственного начала у заболевшего Раскольникова укрепляют героя Достоевского в возможности воскрешения к новой жизни.

В отношении преступника Чуйкина совесть предстает в исключительно светском виде, как значимая общественная сила. У Ахшарумова в «Натурщице» вообще нет обращения к религиозному, кроме упоминания двух моментов его бытового проявления: отжившие свой век Василий Алищев и темная баба-кухарка крестятся. Осуждение писателя-убийцы Чуйкина происходит по закону: старый канцелярский сценарий обвинения лжеопекуна, состряпанный Бубликовым, усиливается красноречием адвоката в верховном суде общественной совести. Но движущей силой этого осуждения становится моральное обличение Чуйкина его жертвой Алищевой. Именно она обвиняет его в личном «писательском интересе», лишившем ее семьи, и вместе с юристом Зенковичем убеждает суд общественной совести встать на ее сторону. Остановимся подробнее на том, как в преддверии действительного публичного суда, обращающегося к совести судей, Ахшарумов изображал состязательный процесс в Петербурге по фантастическому преступлению писателя Чуйкина.

Обличение скрытого произвола

Описание двух заседаний Санкт-Петербургского верховного суда общественной совести составили вторую часть повести Ахшарумова. В отличие от первой в ней почти отсутствует рассказчик – она изложена в форме стенограммы судебного заседания. Процесс начинался с того, что поверенный Алищевой Зенкович обвинял Чуйкина. Он напоминал, что поэты всегда подлежали суду общественной совести и истцом против них до сих пор являлось одно только общество. Но «созданные писателями лица» теперь осознали свою «нравственную свободу». Елена Алищева – уникальный случай такого пробуждения, поскольку «она поняла, что где-нибудь возле нее недалеко должен быть спрятан механик, невидимо все направляющий к какой-то цели»[891]. Дальше он зачитывал записанную со слов Алищевой историю порабощения ее воли Чуйкиным, после того как она поняла, что живет жизнью героини его повести и открылась писателю.

Затем Зенкович приводил доказательства борьбы Алищевой со злой волей Чуйкина, ссылаясь на «факты»: пропуски в печати частей романа Чуйкина, когда Алищева пыталась бороться с ним против его решений ее судьбы. Свою речь адвокат заканчивал обвинительным вердиктом:

от имени доверительницы моей, обвиняю его в злоупотреблении авторской властью, в соблазне под ложным предлогом и в отнятии детей[892].

На вопрос председателя суда, признает ли Чуйкин свою вину, тот отвечал отрицательно, но подтверждал, что описывал в своем романе именно Алищеву. На вопрос, печатал ли он о ней правду, Чуйкин отвечал, что печатал «правду типическую», то есть «такую, которая восполняет недостатки и соглашает противоречие правды буквальной». Типическую правду он воссоздавал на основе источников, то есть от нее самой и ее знакомых, а затем «определял неизвестное посредством известных его отношений к известному». Таким способом он пытался понять и описать в романе задатки Алищевой и, следовательно, ее желания, мысли, стремление к развитию – «откуда все это идет и к чему привести должно…».

Судебное следствие и ответы Чуйкина показывают, как представлялась герменевтика «типической правды», которая из ряда фактов жизни отдельного человека, соотносимых с представлением о его «типе», выводила понятие этого человека, его желаний и намерений. Эту простую герменевтическую процедуру использовали литераторы натуральной школы, а позднее на нее стали опираться адвокаты уже в реальных судах. Подобные примеры мы видели в предыдущей главе, когда рассматривали защиту обвиняемых в процессе Каракозова.