Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

В 1850-х годах Ф. А. Кони издавал литературно-театральный журнал «Пантеон», в котором позволял себе публикации едких куплетов из водевилей собственного сочинения. Водевили как образцы более низкого драматургического жанра позволяли гораздо больше свободы, что существенно расширяло аудиторию журнала. Поэтому, несмотря на принадлежность к бульварной культуре, их общественное значение было высоко. Неудивительно, что, по слухам, «Пантеон» навлек на себя гнев Николая I. В результате Ф. А. Кони запретили перепечатывать из «Инвалида» телеграммы с театра военных действий Крымской войны, имевшие большую популярность у публики. Лишившись значительной части читателей, журнал зачах[546]. В один из дней, вернувшись из гимназии, Анатолий обнаружил, что вся мебель опечатана для расплаты с кредиторами отца. Ему пришлось делать уроки на подоконнике и начать зарабатывать репетиторством, чтобы помочь семье[547].

Юный Анатолий Кони получил повод задуматься об этической субъектности образованного общества. Как писал известный библиограф Геннади, в середине XIX века русское общество вообще состояло из деятелей двух групп – юристов и литераторов. На примере своего отца Кони мог понять, что литераторы были гораздо более уязвимы, однако их публичный выбор в пользу истины больше соответствовал требованиям современности, чем борьба правоведов с системой. Связь юристов с государственной властью ставила под сомнение их самостоятельность и искренность, что мы видели во второй главе на примере рефлексии И. Аксакова о его службе. Поэтому литераторы справедливо претендовали на первенство в сфере этической оценки действительности.

Значительный рост на фоне войны проявлений патриотических чувств в литературе и журналистике, искренних или на потребу читательской аудитории, ставил под сомнение объективность ряда литераторов. Действительно, участие многих людей в военных действиях и их личный опыт позволяли усомниться в непредвзятости печати. Все чаще в России, где не было парламента и партий, по примеру европейских стран стали звучать упреки в «партийности». Разоблачение пристрастной публицистики и журналистики стало популярной моделью поведения для прогрессивных людей середины XIX века. Мы будем об этом более подробно говорить в следующей главе, где рассмотрим «обвинительный акт», предъявленный А. Герцену. Сейчас же важно подчеркнуть, что российская печать как единственное воплощение публичной сферы переставала удовлетворять образованную публику. Военный опыт при этом стал наиболее убедительным опровержением лжи печати. Так, в своих мемуарах Иван Худяков, талантливый собиратель народного фольклора, впоследствии осужденный по делу Каракозова, подробно описал свой жаркий спор с неизвестным полковником.

На одном светском вечере Худяков со смехом отзывался о некоторых русских газетах, до абсурда искажавших информацию с фронта. Например, они сообщали читателям, что был упорный пятичасовой бой, а убитых с нашей стороны было не более одного или двух. Немецкие газеты по этому поводу острили: «по известиям из России, русские имели с поляками упорный шестичасовой бой; у поляков убито 100 человек, в плен взято 500, у русских ни убитых, ни раненых не было, даже один прибыл: маркитантка родила»[548].

Какой-то полковник прервал Худякова, разъяснив, что тот просто не имел военного опыта, и привел ему пример из своей службы в Крымскую войну. Атаковав турок, его кавалерийский отряд сразу же ретировался с поля боя, оставив за собой несколько сот убитых врагов, при этом у кавалеристов лишь один был легко ранен. Худяков, будучи ученым-славистом, на это отвечал, что полковник рассказывал именно об атаке, а не об упорном бое, и разница в понятиях существенная. Полковник настаивал, что военные не могут лгать в своих донесениях. Худяков парировал, что военные еще как лгут, и говорил, что слышал от коменданта Севастополя Кислинского, что в период осады с каждого фрегата выбывало двести-триста человек, а показывалось убитыми три. При этом провиант и жалование на триста человек шли командиру в карман.

В споре с полковником Худяков настаивал, что, по его мнению, если донесения и верные, то могут лгать в «Русском инвалиде». Полковник на это отвечал, что он и есть редактор «Русского инвалида». Худякову пришлось извиниться, и спор был окончен. Через несколько дней в «Русском инвалиде» появилась статья, в которой утверждалось, что вопреки сомнениям некоторых вольнодумцев в достоверности официальных известий газета всегда говорит правду, вслед за этим перечислялись изложенные в беседе с Худяковым доводы.