Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

При этом, объявляя «по совести» о каком-то неправильном явлении, обличитель мог прямо или косвенно указывать на виноватых в нем, тем самым отделяя себя от них. Как было показано в предыдущей главе, с 1840-х годов начал отчетливо складываться определенный репертуар общественного обличения по совести. Так, К. С. Аксаков по требованию совести обличал «обезьянничавшую» элиту в Санкт-Петербурге или неудачливого полководца, Л. Н. Толстой – неправильное устройство русской армии, а А. С. Хомяков – совесть России, привыкшую мириться с разного рода ложью. Однако если все эти знатные дворяне-обличители адресовали свои претензии кому-то, кто допускал вредный порядок, то митрополит Филарет, как мы видели, переворачивал перспективу многих совестливых обличителей. Он напоминал им и всем остальным, что именно с собственными грехами надо бороться в первую очередь, и этого уже будет достаточно для очищения совести и искоренения лжи.

Но для просвещенной публики, претендующей на самостоятельность и значимость своих приговоров «по совести», такие проповеди Филарета казались старомодными. Характерно, что Вера Аксакова, не притязая на ведущие общественные позиции, всей душой отзывалась на призыв митрополита признать своими «домашними врагами» собственные грехи, прежде чем как обличать других. Но круг ее амбициозных братьев, начиная с профессора Духовной академии Гилярова-Платонова, не принимал данную трактовку неудач в войне.

Дискурс о совести будил вопросы об ответственности, и, как мы уже видели по тем обращениям по совести, которые писались в первой половине XIX века, все они адресовались в столицу и на самый верх. Понимая, что высказывания об ответственности власти потенциально опасны, их пытались остановить разными запретами, подобными тем, которые налагались на Хомякова и Толстого. Однако после смерти «рыцаря абсолютизма» Николая I, случившейся 18 февраля 1855 года, старая система запугивания дала сбой – началась, по меткому выражению Ф. И. Тютчева, «оттепель» и вместе с ней гласность.

Действительно, «общественное возбуждение», связанное с войной, после сдачи Севастополя 27 августа 1855 года уже невозможно было сдерживать цензурными преградами[540]. Оно требовало выхода, что заставило недавно воцарившегося Александра II пойти на разные уступки печати[541] и кадровые изменения. В августе 1855 года чиновник и литератор князь Петр Андреевич Вяземский, который ранее подвергался притеснениям за издательские проекты, занял пост товарища (заместителя) министра народного просвещения. После Севастополя на него были возложены все обязанности по руководству цензурой. В качестве цензоров были утверждены литераторы и публицисты – И. А. Гончаров, И. И. Лажечников, Н. П. Гиляров-Платонов. Они и другие цензоры – будущий видный земский деятель Н. Ф. фон Крузе, В. Н. Бекетов, H. Р. Ребиндер и выдающийся хирург, педагог и общественный деятель Н. И. Пирогов – «стремились быть правыми перед законом и совестью»[542]. Разворот к гласности воспринимался тогда как «благоспасительный», поскольку позволял избежать, как писал сам Александр II, «тайной оппозиции». Но работа цензуры была поставлена в туманные рамки: так, обсуждение общественно значимых вопросов в печати допускалось лишь в том случае, если высказываемые мнения «согласовывались с началами, признанными самим правительством»[543].

Споры о правде печатного слова

Правительство пыталось контролировать размах патриотического подъема, особенно в публичной сфере. Фактические сведения о военной кампании разрешено было печатать только официальной газете Военного министерства – «Русскому инвалиду». Остальные газеты по специальному разрешению могли лишь перепечатывать информацию из нее. Тем самым у властей появилось дополнительное средство дисциплинировать те издания и тех редакторов, которые позволяли себе лишнее. По воспоминаниям А. Ф. Кони, именно такая история затронула его семью.

Отец А. Ф. Кони Федор Алексеевич Кони был литератором, редактором первого литературного еженедельника «Литературная газета», открывшегося в 1840 году. Следуя советам Белинского, материалы этой газеты отбирались согласно критерию «современности», то есть «имели интерес живой, современный»[544]. Газета позволяла читателю активно включаться в этическую оценку стремительно меняющегося мира. Считается, что именно Кони-старший впервые ввел в русскую газету фельетон как обязательную рубрику[545]. Его хлесткие фельетоны и водевили, высмеивавшие косные нравы столичной жизни, привели в конечном итоге к уходу Кони из газеты.