Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Внимательно следящая за идеями модных западных пастырей и духовных писателей образованная публика стала требовать от русской православной церкви горячего участия в «святой брани». Вера Сергеевна Аксакова в своей переписке с горечью замечала, что проповеди православных пастырей, которых Аксаковы тоже читали и знали, существенно уступали слогу профессора литературы Вине. А ее брат Иван, который ушел с ополчением на фронт, выражал свое возмущение тем традиционным казенным подходом, с которым служители церкви отнеслись к войне. Он писал родным о том, что местным священникам было приказано являться на места постоя ополченцев, чтобы служить молебны для напутствия воинов. Однако многие из них ссылались на невозможность приехать и присылали вместо себя человека с просьбой подписать бумагу о том, что молебен отслужен.

Действительно, в сравнении с широкими требованиями к миру католических и протестантских проповедников того времени проповедь главы российской православной церкви была направлена интроспективно – на грехи самих православных. Митрополит Филарет (Дроздов) в своих выступлениях указывал пастве на необходимость усердной молитвы и внутренней сосредоточенности. Современные национальные тенденции общественного воображения были хорошо известны Филарету и другим церковным иерархам, но они не обращались к ним[531]. В их пасторском слове православная совесть в условиях войны должна была сосредоточиться на индивидуальной работе с личными грехами. Отсюда шло требование к священникам и пастве отказаться от ненужной публичной активности и сконцентрироваться на смиренном благоговении. Архимандрит Леонид (Краснопевков) отмечал в своем дневнике:

…владыка запретил концерт Гайдна «Сотворение мира и Страшный суд», ибо об этих предметах надо размышлять с благоговением и не представлять их на зрелище, да и время такое, в которое особенно надо блюсти, како опасно ходим, и не оскорблять Св. Духа Божия[532].

В своей проповеди в день тезоименитства Государя Императора 30 августа 1855 года, опубликованной в «Московских новостях», Филарет наиболее емко высказался о причинах неудач русского воинства. Он напоминал, что самые страшные враги —

наши грехи. …Надежное против них оружие близ нас: оно в слове Божием, в заповедях Божиих и в нашей совести![533]

Если Вера Сергеевна Аксакова восприняла эти слова, сказанные накануне падения Севастополя, как верное и справедливое напутствие пастве, то друг Аксаковых, преподаватель Московской духовной академии, специалист по сравнительному богословию Н. П. Гиляров-Платонов воспринял их совершенно по-другому. В откровенном письме к К. С. Аксакову 20 марта 1855 года он сетовал на то, что начальство принуждает читать «военные проповеди»[534].

Гиляров-Платонов не соглашался с целесообразностью трактовки неудач на войне как наказания за грехи. В его представлении интерпретация успеха неприятеля как божьей кары не помогала народному боевому духу, а, напротив, порождала уныние. Подобное объяснение он был готов принять только в отношении вышестоящих классов, поскольку считал, что требование покаяния можно и нужно предъявлять именно их совести. Народ же, по мнению Гилярова-Платонова, должен быть освобожден от подобной ответственности как не понимающий политических решений, в которых как раз и проявлялась греховная природа, заслуживающая наказания.

Представляется, что сходную позицию разделял и граф Л. Н. Толстой в «Севастопольских рассказах», написанных им на основе собственного военного опыта. Толстой показывал всю пустоту и бессмысленность забот командиров на фоне систематического будничного военного убийства. В его изображении святая миссия военной поддержки униженным братьям по вере, о которой писали газеты, дискредитировалась пустотой войны, обыденностью убийства. Вопиющая бессовестность военной рутины вызывала оторопь и даже немоту, которую Толстой мастерски передавал читателю:

Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам становится почему-то совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое сочувствие и удивление; но вы не находите слов[535].