Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

Большинство гостей на мгновение подняли на нее взгляды, а потом вновь вернулись к своим беседам, и лишь сидящий рядом галантный и высокий британский арт-дилер Дэвид Гиббс 42 лет с гривой непослушных волос и, пожалуй, великоватой эспаньолкой, одарил ее озадаченной улыбкой. Из слов Джеральдины Дэвид поначалу заключил, будто она – парикмахер. «Когда мы познакомились, я понятия не имел, что у Джеральдины бизнес, – рассказывал он. – Я подумал, что она работает у кого-нибудь в салоне красоты»[539]. Сорокалетняя Джеральдина с коротко стриженными кудряшками в обычном для нее облегающем свитере от Сони Рикьел и слаксах решила позволить себе легкий флирт с соседом по столу. Она пустилась в оживленный пересказ сегодняшней драмы в самом шикарном на Манхэттене универмаге, и Дэвид вскоре осознал, что первое впечатление его обмануло.

Прошло уже семь лет с тех пор, как Джеральдина ушла из «И. Миллера» ради возможности проявить себя на посту руководителя универмага «Генри Бендель», и все это время она была сосредоточена на деле и амбициозна, не позволяя себе отвлекаться на романы. Но после десятка с лишним лет на кушетке у психоаналитика, потраченных на то, чтобы побороть – как она выразится позднее – «чрезвычайно пагубное» влияние строгого католического воспитания, Джеральдина наконец обрела внутреннюю гармонию и почувствовала, что готова к отношениям[540]

. В школе ее приучили не только к «дисциплине, сдержанности и усердию», но и быть «отличницей», что подразумевает не столько высокие отметки, сколько послушание. «В жизни я все время стремилась хорошо показать себя перед вышестоящими, – рассказывала Джеральдина. – Угодить матери, матери-настоятельнице, Матери-Церкви – именно в таком порядке»[541].

Однако несмотря на время, проведенное у аналитика, некоторые вещи все равно оставались покрытыми тайной и вне ее контроля – как, например, та же привычка всюду опаздывать – и это при ее стремлении к дисциплине! А вот почему у нее никак не складываются длительные романтические отношения, ей удалось понять гораздо лучше. «Меня воспитывали в монастырских школах, – говорила она, – где монахини считались “вторым эшелоном” в сравнении со священниками, да и семья у нас была патриархальная»[542]

. Джеральдина осознала, что обзавестись кавалером ей мешает не работа, а ее собственный искаженный взгляд на вещи. «Углубившись в психоанализ, я начала понимать, что мои проблемы связаны отнюдь не с карьерой, а с моим личным взглядом на женщину как на существо второго сорта»[543].

У Джеральдины случались романы – многим запомнилась ее связь с энигматическим владельцем издательского дома «Конде Наст» Саем Ньюхаусом-младшим, – но серьезными их было не назвать. «Мне попадались мужчины, которые воспринимали меня не полноценной личностью, а лишь объектом для секса, это меня просто бесило, – вспоминала она. – Еще попадались те, кто все время хотел со мной конкурировать, по-моему, это скучно, да к тому же постоянное желание с кем-то соперничать присуще только весьма незрелым мужчинам»[544]

.

На том ужине у Элинор Ламберт между Джеральдиной и Дэвидом проскочила искра, они влюбились друг в друга без памяти. «Он немного напомнил мне ее отца – высокий, худощавый, учтивый, – вспоминала Эллен Хопкинс, племянница Джеральдины. – Она вся такая жизнерадостная, а он весь такой английский»[545]. Дэвид в качестве арт-дилера представлял творческое наследие идеолога абстрактного экспрессионизма, художника Джексона Поллока[546]

, и любил Америку. В его глазах эта страна олицетворяла свободу – здесь он был вдалеке от деспотичной матери и от ужасов Второй мировой, которую повидал, находясь в самой гуще боев, когда служил в Уэльском гвардейском полку. Американок Дэвид тоже любил. «Они естественнее, чем большинство европейских женщин. Они по-настоящему живые»[547].

Но при всех плюсах Дэвида у него на плечах висел немалый груз в виде живших в Лондоне жены и двух дочек – младших школьниц. Он был «питером пэном» – обаятельный, остроумный, с невозмутимым юмором, но чуждый всякой ответственности. Дэвид заполучил престижное – и довольно прибыльное – право на продажу работ Поллока, приехав в Америку и соблазнив его вдову, художницу Ли Краснер. От страсти к англичанину на 17 лет моложе Ли потеряла голову, она надеялась, что Дэвид разведется и они смогут пожениться. Однако не прошло и года после оформления права на продажу, как их отношения постепенно угасли. Окружение Ли давало разные оценки Дэвиду – кто-то называл его «самолюбивым карьеристом», а кто-то говорил, что этот молодой человек, конечно, «бабник, но отнюдь не мерзавец и не бессердечен»[548]. На момент знакомства Дэвида с Джеральдиной их отношения с Ли уже завершились. «Они полюбили друг друга, у них начался роман, – вспоминала Эмма Тернер, старшая дочь Дэвида, – и мать ему сказала: “Или ты выбрасываешь все это из головы, или разводимся”. И отец уехал в Нью-Йорк к Джеральдине»[549].