Коммунизм как Религия

Антирелигиозные эксцессы политических религий далеко не так ради­кальны и, главное, не так эффективны, как казалось их фанатичным сто­ронникам. Мягкий индифферентизм глобализующегося мира, не отрицаю­щий традиционные религии, но мягко (и тем более надежно) растворяющий их в постоянно совершенствующейся технологической среде, на самом деле как средство избавления от веры куда эффективней, чем воинствен­ный атеизм большевиков, в свои лучшие моменты (1917—1921 годы) вы­зывавший ассоциации с аскетизмом первоначального христианства. Нет более надежного средства обессмысливания веры, чем систематически проявляемая по отношению к ней радикальная нейтральность, входящий в привычку, ставший автоматическим — при соблюдении внешних ритуа­лов — индифферентизм.

Связь религии с теизмом, а тем более с монотеизмом, не столь сущ- ностна, как думают люди, интериоризовавшие ценности христианской культуры. Инстинктивно отождествляя атеистическое с нерелигиозным, мы забываем, что требования нравственности (генетически связанные с религией, но давно эмансипировавшиеся от нее, существующие самосто­ятельно) выше самых возвышенных религиозных заповедей. Трагедия коммунизма в том и состояла, что его сторонники ради достаточно туман­ной цели покусились не просто на церкви, мечети, пагоды и синагоги — они задумали каленым железом выжечь в человеке саму основу общежи­тия, нравственное начало. Знаменитая революционная бдительность, воз­водившая доносительство в ранг добродетели, разрушала человеческую солидарность, была преступлением против морали. Преступления против религии прискорбны, но выявить и осудить их сравнительно легко. Пре­ступления против нравственности намного ужасней, но осудить и выявить их гораздо труднее. Если преступления против религий большевики со­вершали от имени того, что считали не религией, а наукой или научной идеологией, то преступления против нравственности совершались ими именно ради высшей, революционной нравственности.

Арон считал коммунизм абсолютно неспособным произвести на свет нового человека, но такой человек существует, хотя и не соответствует грезе Маркса или Ленина. Новый человек пережил СССР, он процветает в новой России и других постсоветских странах. Православие и другие религии снова в фаворе, преступления против них осуждены, восстанов­лены тысячи церквей, но революционная бдительность по-прежнему дает о себе знать, порядочность по-прежнему в дефиците. Зародившись в ате­истической среде, новый человек быстро научился пользоваться религи­ей для демонстрации своей враждебности окружающему миру. Пройдя полный круг, первоначальное Марксово мессианство, устремленное на поиски чистой, независимой от содержания конкретных заповедей нрав­ственности, превратилось в собственную противоположность, в этику революционной бдительности, тотальной подозрительности. В коммуниз­ме Деррида интересует чистота упования, сохранение события обещания, извращенного в процессе воплощения; Арона же занимают прежде все­го сами воплощения, окончательно, по его мнению, дискредитировавшие первоначальный проект. По Деррида, чистота упования не бывает запят­нана его несовершенным воплощением, даже если удастся доказать, что это воплощение было единственно возможным. При столь различном под­ходе и выводы, естественно, оказываются разными.

У всякого, взявшегося писать о коммунизме как религии, прежде все­го возникает вопрос, что считать религией, Выражаясь более конкретно, можно спросить: необходимым ли образом религия связана с потусторон­ним существом, с Богом? Теми, кому эта связь представляется неразрыв­ной и необходимой, коммунизм, исходящий из того, что потусторонний мир есть не более чем фикция, причем фикция разоблаченная, служащая интересам эксплуататоров, конечно же, религией признан не будет.