Коммунизм как Религия

Избирательное сродство между Кафкой и Беньямином тем более впе­чатляет, что в Москве пражский писатель не бывал. Тем не менее ближе всего к «Московскому дневнику» стоят не книги об Октябрьской револю­ции Паке, Киша или Йозефа Рота, а роман Кафки «Замок» (хотя Беньямин прочел его уже после возвращения из Москвы): те же крестьяне; тот же главный герой, скептик, задающий ненужные вопросы; та же бюрократия, которую бесконечность крестьянского терпения делает всесильной и нео­бозримой. Берлинец разглядел сельскую сущность Москвы, заметив, что каждый двор в ней — маленькая деревня; задолго до коллективизации он почувствовал, что революционный закон зарождается именно там, среди криков катающейся на салазках детворы, деревянных игрушек и торговок, от мороза закрывающих свой товар платками. В канцеляриях и в аппара­те пропаганды он лишь упаковывается и оформляется. Как и у Кафки, в революционном мире нельзя любить; его обитатели не принадлежат са­мим себе; они привыкли жить в условиях колоссального дефицита обыч­ных, неполитизированных эмоций. Вся их эмоциональная жизнь протекала вовне, не просто в клубах, в конторах, на собраниях, но в более радикаль­ном смысле слова: они не принадлежат себе даже наедине, из них вы­травлено все интимное, и лишь иногда у них неожиданно срабатывает ата­вистический потребительский инстинкт.

Здесь мы приближаемся к истоку новой веры, к ее подлинной право­те, умолчание о которой составляет важнейшую функцию производимых пропагандой продуктов. Истина веры, ее исток — это утрата самоидентич­ности, принимающая форму праведности; это заявка на воспризнание в исключительно жестокой социальной борьбе. Поэтому, как и герои «Зам­ка», персонажи «Московского дневника» постоянно валятся с ног от уста­лости; их изматывает кажущаяся бессобытийность революционного Клон­дайка, где, добавляет Беньямин, вместо золота день и ночь промывается драгоценное вещество власти. Вот что так ярко сияет миру, если смотреть на происходящее изнутри; вот что является неназываемым революцион­ной веры. Выдерживать происходящую с ними метаморфозу революцио­нерам настолько тяжело, что им не остается ничего иного, как объявить ее всеобщей и предложить ее всем в качестве нового утопического това­ра. Спрос же на него в конечном счете определяется не ими. Иностран­ные покупатели не просто подыгрывают производителям революционной культуры — их пафос часто им непонятен, — скорее с их помощью они осуществляют терапию собственных травм. Соединение двух совершенно разных видов невыносимости — капиталистической и революционной — и делает в 1920-е годы коминтерновскую пропаганду необычайно эффектив­ной. То, что Октябрьская революция создала убедительный симулякр пре­одоления буржуазности по определенным правилам, хотя это и отрицали многие ортодоксальные марксисты, делало ее особенно убедительной в глазах тех, для кого буржуазность была в любом случае неприемлемой и невыносимой. Мощь этого чувства была в тогдашней Европе такова, что никакие свидетельства о революционных жестокостях не могли ее поко­лебать; парадоксальным образом кое-где, например во Франции, ее даже укрепляли, вызывая в памяти аналогии с Великой французской револю­цией и якобинским террором. В этом плане национал-социализм безна­дежно уступал своему коммунистическому конкуренту.

Религия ли коммунизм?

Политическая религия, или научная идеология, как она себя именовала, в отличие от ее предшественниц не ограничивается пространством хра­ма; ее храмом становится все, к чему она прикасается. Она не знает вне себя ничего профанного; новой идеологией сакрализуются станции мет­ро, Выставка достижений народного хозяйства, высотные здания, жилые дома, новый быт.

Особенность коммунистической веры с самого начала состояла в том, что ее религиозный характер был очевиден для социолога или психоло­га, но с конфессиональной, христианской точки зрения она религией («подлинной» религией) не признавалась. Впрочем, и ученые относили коммунизм к религии с большими оговорками.