Коммунизм как Религия

Но стоит посмотреть на религию по-другому, например как на систему окончательных мотиваций, наполняющих смыслом человеческую жизнь, как то, ради чего люди готовы приносить любые жертвы, — и тогда коммунизм окажется, пожалуй, наиболее оригинальной религией XX века. В него ве­рили десятки миллионов людей; в опыте построения коммунизма разум наиболее явно обнажил свою травматическую изнанку. От имени комму­низма объявили врагами, заключили в тюрьмы и концлагеря, «ликвидиро­вали» огромное число людей, объявленных «классовыми врагами», «быв­шими людьми», «чуждыми элементами», контрреволюционерами. Многим лучшим умам цивилизованного мира коммунистический идеал (гипотети­ческое состояние общества будущего) казался чем-то настолько высоким, что оправдывал в их глазах истребление целых классов. Массовый террор представал перед ними в ореоле исторической необходимости. То, что в их собственных странах показалось бы немыслимым, натолкнулось бы на решительное сопротивление, случившись на родине мирового пролетари­ата, часто вызывало или шумное одобрение, или молчание, граничившее с сообщничеством. Именем коммунизма большие группы людей приноси­лись в жертву в соответствии с «научными» критериями, а их смерть вы­давалась за залог лучшего будущего человечества.

Утверждающие, что коммунизм отрицает трансцендентное, более того, основывается на его отрицании, упускают из виду одно существенное обстоятельство: преображенный мир, строящийся по законам, принципи­ально отличным от известных нам из истории, более радикально отлича­ется от привычного, здравосмыслового мира, является более загадочным, чем потусторонние миры религий Книги.

Вера в историческую неизбежность выхода за пределы истории оста­ется религиозной: передней бессильны фактичность, эмпирия, наблюда­емая реальность. Более того, в случае коммунизма сами акты веры начи­нают выдаваться ее носителями за результаты научного наблюдения. Ленин, Троцкий, Бухарин, Брехт, Арагон, Кестлер, Шоу и тысячи других, менее известных людей меньше всего считали себя верующими людьми. Революция была в их глазах торжеством разума, событием, сделавшим ненужной унаследованную религию. Парадокс с самого начала заключал­ся, однако, в том, что предсказанное Марксом постоянно откладывалось, переносилось в неопределенное будущее, ради которого надо было при­носить в настоящем все новые и новые жертвы. Историческая закономер­ность приобретала в результате черты религиозного упования. Коммунизм никогда не строили, никто не знал, что это такое. В распоряжении боль­шевиков находились лишь несколько отрывков из «Коммунистического манифеста», «Капитала» и «Критики Готской программы», к тому же чрез­вычайно многозначных, так что пространство импровизации, затягиваю­щее революционеров, оказывалось воистину безмерным. Цель революции на каждом этапе настолько отличалась от достигнутого, что для опозна­ния хоть каких-то признаков приближения к ней, нахождения на правильном пути коммунистам нужна была воистину нерассуждающая вера. Сначала непогрешимой была объявлена ленинская партия, а по мере укрепления власти Сталина таковой стала воля ее вождя. Ведущие большевики — Ле­нин, Троцкий, Бухарин, Сталин — не случайно сравнивали партию с рели­гиозным (или военным) союзом, орденом, братством. (Об этом подроб­нее см.: 50, 18—19 etc.)

Пафос выхода за пределы истории в состояние, которое еще никому не удалось описать, неизбежно находит выражение в религиозных обра­зах (иудеохристианских, античных, магических). Оказывается, что стихия коммунизма глубоко родственна религиозному опыту не вопреки, а имен­но благодаря радикальности атеистических притязаний. Атеизм, претен­дующий на научность, уподобляется религиозной экстатике, отказавшей­ся от опоры на потустороннее, но обретшей не менее прочное основание в трансцендентности имманентного. Современные религии отличаются от своих традиционных, теистических предшественниц тем, что остаются имманентными состоянию, которое стремятся максимально, до неузнава­емости преобразить. Святое оказывается для их сторонников внутренне присущим профанному миру, подлежащему преображению изнутри. В отличие от носителей подобной веры, прихожане традиционных, даже реформированных конфессий, как правило, все больше черпают свою веру в отдаленности от основных явлений современной жизни. На Запа­де вера в коммунистический эксперимент далеко не всегда сопровожда­лась членством в партии, но являлась, как в случае Беньямина, важным условием интеллектуальной работы, общения с носителями наиболее современных идей в гуманитаристике и искусстве (сюрреалистами, чле­нами франкфуртского Института социальных исследований, Брехтом), также в разной мере затронутыми новой верой.