Коммунизм как Религия

Французский социолог Раймон Арон считал коммунизм, наряду с ита­льянским фашизмом и национал-социализмом, светской религией. Его сторонники, с одной стороны, отказывались воплощать объект своих нео­существленных желаний в потусторонних, трансцендентных образах, а с другой — до конца не порывали с трансцендентным, а ограничивались тем, что мыслили его как имманентное, реализуемое в этом мире. Отсю­да парадокс, подмеченный не только Ароном: «...Социализм является религией именно потому, что он антирелигиозен... светские религии за­меняют в душах наших современников исчезнувшую веру и обещают спа­сение на земле, в форме общества, которое надлежит построить» [1, 168—169]. В XX веке коммунизм составлял смысл жизни миллионов лю­дей; ради него проявлялись самопожертвование, фанатизм, безграничное рвение. Он задавал цель, ради которой было позволено все. Тайный ис­точник могущества марксизма лежал, конечно, за пределами науки, в эмоциональной сфере. Конца капитализма желают потому, что вместе с ним, как предсказано в коммунистической Библии, исчезнут ненавистная эксплуатация человека человеком и отчуждение, порождающее традици­онные религии [1, 171—172].

Многие исследователи, не отказывая коммунизму в статусе религии, приходят к выводу, что по сравнению с предшественницами это слабая, «неподлинная» (Арон) религия, более того, карикатура на религию. Да, у него наличествуют все религиозные атрибуты. «Но это, — продолжает Герд Кенен, — не более чем аналогии. Они указывают на сходство психи­ческих энергий... заполнявших пустоту, образовавшуюся на месте тради­ционных религий» [45,417]. Другими словами, коммунизм, если следовать этой логике, не более чем эрзац-религия, бессильное подражание пол­ноценному прототипу, прежде всего христианству[4].

Обесценивая коммунизм как религию, на самом деле эти аргументы прежде всего обесценивают породившее его время. Если бы кроме сла­бых политических религий XX век породил другие, сильные, связанные с аутентичным переживанием трансцендентного вида веры, было бы лег­ко согласиться с подобной аргументацией. Но прошлый век вызвал к жизни только «неподлинные» религии, вступавшие в конкуренцию с хри­стианством, претендовавшие рано или поздно его преодолеть, занять его место.

Сам Раймон Арон призывает христиан выйти за пределы храма, завя­зать более тесные связи с окружающим миром, справедливо видя в этом противоядие от будущих политических религий. Подобное развитие будет означать еще один виток секуляризации. Сила англосаксонского мира перед лицом светских религий (ни одна из них не смогла в нем укрепить­ся) заключалась в том, что христианство пропитало в нем все аспекты светской жизни, стало нравственностью и трудовой этикой, несовмести­мой с коммунистической антицерковью [1, 218].

Другими словами, только по-настоящему секуляризованное христиан­ство, породившее ставшие независимыми от него, исторически обосо­бившиеся трудовые и нравственные императивы, а вовсе не подлинное, аутентичное христианство было способно оказать эффективное сопро­тивление напору политических религий. Христианство, претендовавшее в XX столетии на подлинность, напротив, часто проигрывало светским религиям, особенно коммунизму, отдавало им миллионы своих духовных чад.

Так что те, кто призывает следовать примеру англосаксонских стран, должны апеллировать не к аутентичному религиозному опыту, на обла­дание которым в XX веке претендовали прежде всего светские религии, а к опыту в максимальной мере секуляризованному, ставшему прочной основой общественной нравственности. Не надо также забывать, что се­куляризация в глобализирующемся мире имеет куда более глубокие ос­нования, чем заставляют предположить такие квазирелигиозные эксцес­сы, как воинствующий атеизм или религия крови, что ее подлинные причины — не чья-то прихоть или просчет, а следствие образа жизни сотен миллионов людей.

Жак Деррида, в отличие от Арона, считал особо ценной в учении Мар­кса интернациональность коммунистического послания, невозможность заключить его в национальные рамки. И хотя утопическая составляющая марксизма, признает основатель деконструкции, при попытке его осуще­ствления (при Сталине коммунизм окончательно советизировался, став национальным проектом) была утрачена, мы должны учесть само событие обещания. Никакая партия не может этим событием овладеть, более того, структурное мессианство, по Деррида, — единственный недеконструиру- емый момент в учении Маркса. В этом современные люди — наследники Маркса, выработанной им «философской и научной формы. Форма эта, в принципе, не религиозна в смысле позитивной религии; она не мифоло­гична, следовательно, она и не национальна... Форма этого проекта оста­ется абсолютно уникальной» [7, 133]. Наиболее радикальный разрыв с этой формой марксистского мессианства в прошлом веке представлял собой как раз большевизм, особенно в его сталинской разновидности.