Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

После поражения нацистов Шмитт был арестован и интернирован, но в 1947 г. отпущен без предъявления обвинений. В его собственных рассуждениях об этом периоде, книге «Ex Captivitate Salus» (1947), он изображает себя в качестве жертвы победителей и их правосудия. Шмитт отказался от денацификации, а потому не мог вернуться к академическому преподаванию. Однако на протяжении нескольких оставшихся в его долгой жизни десятилетий он продолжал оказывать значительное влияние на молодых немецких исследователей истории и политики, а также на многих мыслителей, занимавшихся международными отношениями и послуживших проводниками его идей о холодной войне и международной политике. Хотя его не принимали в англоязычных академических кругах, он продолжал читать лекции во франкистской Испании, на основе которых и был составлен его поздний труд «Теория партизана» (1963). Однако было бы ошибкой считать, что влияние Шмитта ограничивалось только сохранившимися к тому времени фашистскими государствами. Хотя его имя упоминалось редко, исследователи его трудов, работавшие в области политической науки, истории и международных отношений (такие, как Раймон Арон, Ганс Моргентау, Райнхарт Козеллек и Ханна Арендт), расширили зону его влияния, распространив его на современные социальные науки. К моменту своей смерти в 1985 г. Шмитт стал мыслителем, почитавшимся в среде левых и правых радикалов, которые в равной мере разделяли враждебность к конституциональному либерализму и сопутствующему ему политико-экономическому порядку. В недавние годы такая установка стала только сильнее.

Темное наследие антисемитизма Шмитта

Англоязычные исследователи начали открывать для себя идеи Шмитта в 1970-х годах, когда он привлекал к себе запретностью темы, ведь в нем видели автора, слишком сильно приблизившегося к темнейшим проявлениям политической власти. Это, несомненно, заставило обратиться к его работам многих исследователей, уставших от триумфального либерализма или развала «реально существующего марксизма». Другие же, например Стивен Холмс, утверждали, что наследие и учение Шмитта безоговорочно подорваны чудовищной ошибкой политического суждения, продемонстрированной его связью с нацизмом. Разгорелись споры о том, кем на самом деле был Шмитт – юристом-оппортунистом, который притворялся нацистом для профессионального продвижения и спокойной жизни, или же тем, чьи идеи безусловно заражены его связью с одним из самых гнусных за всю историю человечества режимов, известным своим чудовищным антисемитизмом. Вопрос о том, замешаны ли работы Шмитта в зле холокоста, возможно, более серьезен, чем в случае Хайдеггера, философия которого является метафизической, а потому не так близка к практическим следствиям. Определенно, человек, допустивший столь серьезную ошибку в практическом суждении, вряд ли может быть ориентиром для выявления ошибок либерализма [Kelly, 2005, p. 6].

Однако многие исследователи Шмитта отвергали упрощенное разоблачение его работ и наследия, указывая на то, что он был обвинен СС в неискренности его нацистских убеждений и преданности расовому антисемитизму. Сам Шмитт лично помогал некоторым еврейским ученым (например, Лео Штраусу), у него были друзья-евреи, хотя в нацистский период он, видимо, порвал с ними отношения. После войны он вел длительную философскую и богословскую переписку с еврейским теологом Якобом Таубесом. Все это вместе с неприятием упрощенных моральных суждений о тех, кому пришлось жить при нацистском режиме, а не просто о нем читать, в какой-то мере ограничило негативное воздействие прошлого Шмитта на оценку его трудов, как и в случае с Хайдеггером.

Однако недавняя публикация «Черных тетрадей» Хайдеггера и «Глоссария» Шмитта (представляющего собой своеобразную тетрадь для заметок) вместе с его дневниками показали более значительную проблематичность его установки по отношению к евреям, которая не ограничивалась ультратрадиционалистским католичеством [Ratzinger, 2018], где основное место отводится Евангелию от Иоанна, отличающемуся особенно враждебным повествованием о еврейских властях. Выступая от имени обвинения, Рафаэль Гросс подробно обсуждает личный интеллектуальный мир Шмитта, показывая, что он был человеком, отличавшимся глубокой враждой к евреям, в том числе в своем собственном окружении. Эти установки бросают тень на его мысли и наследие. Гросс не обвиняет Шмитта в том, что тот был нацистским мыслителем в каком-либо формальном смысле, и признает, что Шмитт мог, вероятно, лишь презирать биологический редукционизм нацистской расовой теории. Тем не менее, если учитывать содержание и язык его дневников, трудно считать Шмитта кем-то еще, кроме как нераскаявшимся антисемитом. Гросс продолжает: