Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Однако вопрос не просто в усилении секуляризации, но и в конкуренции между разными концептуальными схемами за осмысление человеческого опыта. Такими схемами могут быть «мораль», «экономика» или «техника», под которыми Шмитт имеет в виду переосмысление фундаментальной власти в категориях научно-технического господства и элитизма. Анализ буржуазного парламентаризма показывает, как либерально-парламентская политика поглощается экономикой и моралью. Экономические интересы питают собой либеральную глобализацию и в то же время теории классовой борьбы, составляющие сердцевину марксизма и социал-демократии. Морализм – следствие индивидуалистического редукционизма либерализма, переводящего всякую борьбу в конфликт индивидуальных прав. В конечном счете это должно сократить политическую власть и политические отношения, создав конфликты между наделенными правами индивидами и государственной властью, пытающейся эти права ограничить. С точки зрения Шмитта, либерализм стремится превратиться в либертарианство, которое отождествляет государство с величайшей угрозой свободе и положению индивида.

В противовес этой тенденции к экономическому и моральному редукционизму Шмитт предлагает не-редуктивную концепцию отношения политического, понимаемого в категориях различия друга и врага: «Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага» [Шмитт, 2016, с. 301]. Это различие не является определением, и отождествление политики Шмиттом с этим различием в принципе можно оспорить и по другим критериям. Однако оно преподносится как критерий определения специфических политических черт человеческого опыта и их сопоставления с другими чертами, так же как противоположность добра и зла составляет предельный критерий в моральной сфере или моральном опыте, а противоположность красоты и уродства – в эстетике. В этом плане политическое представляется одним критерием из многих, и Шмитт допускает даже, что оно может проявляться в содержании экономики, искусства или морали. Однако в политическом все равно остается нечто его отличающее, поскольку его объективная автономия проявляется «уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как “друг-враг”, от других различений и понимать ее как нечто самостоятельное» [Там же, с. 303]. Важно не запутаться и не решить, что Шмитт просто предлагает еще одно различие вдобавок к различиям добра и зла или красоты и безобразия, так что политическое можно было бы подчинить моральному. С точки зрения Шмитта, вызов либерализма или романтизма (взирающего на мир эстетически) не в том, что он делает иной философский выбор, а в том, что он вообще отрицает политическое или же пытается изгнать его за пределы бытия моральными ограничениями и правовым регулированием. Приоритет политического над всеми остальными такими различиями прямо утверждается на основе интенсивности различия друга и врага:

Политическая противоположность – это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, а всякая конкретная противоположность есть тем более противоположность политическая, чем более она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг/враг» [Шмитт, 2016, с. 305].

Понятия «друг», «враг»… получают реальный смысл благодаря тому, что они особо сопряжены и постоянно сохраняют связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть только крайняя реализация вражды. Она не обязательно есть нечто повседневное, нормальное; ее и не надо воспринимать как нечто идеальное или желательное, но она, скорее, должна наличествовать как реальная возможность, пока имеет смысл понятие врага [Там же, с. 308].