Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Приоритет политического состоит в том, что оно экзистенциально и грозит возможностью убийства, а не просто насильственной смерти. Ни у какого другого различия такого приоритета нет. Например, как только экономическая конкуренция достигает степени угроз убийства, она перестает быть экономической и становится политической. Защита торговли, рынков или ресурсов более не является экономическим вопросом, если она становится основой для противопоставления друга и врага. Тот же аргумент применим и к религии. Как только вера превращает различие избранных и неизбранных, христиан и нехристиан, обреченных и спасенных в различие смертельной вражды, она перестает быть религиозно-теологической и становится политической. Именно признание этого перехода, сложившееся после европейских религиозных войн, привело к подчинению вопросов веры прерогативе политического государства.

Хотя угроза войны и убийства потенциальна и не всегда актуальна, что соответствует представлению Гоббса о естественном состоянии, Шмитт четко отличает свою дихотомию друга и врага от гегелевской диалектической противоположности хозяина и господина, которая путем снятия приводит к более высокому состоянию бытия и опыта. Борьба с врагами не является метафорой формирования идентичности – это не часть диалектического процесса, ведущего к примирению. С точки зрения Шмитта, угроза войны и требование убийства врага – не философская диалектика истории. Это экзистенциальное противопоставление, которое никуда не ведет, если не считать поражения врага или его триумфа. Шмитт отвергает историческую телеологию, так что различие друга и врага не является попыткой объяснить историко-политические перемены, хотя отношения вражды и могут рассматриваться в обычном историческом описании.

Выделив отношение друга и врага, Шмитт основной объем «Понятия политического» посвящает объяснению точного значения этого различия. Как указывает Габриэлла Сломп [Slomp, 2009], он мало обсуждает понятие дружбы, являющееся обязательной частью различия, хотя дружба являлась основой для понимания политического общества еще со времен Цицерона. Но, с точки зрения Шмитта, отношение политической дружбы можно вывести из отношения политической вражды. Однако ясно, что в последнем внутренняя позиция (друзья) отличается от внешней (враги). Соответственно, Шмитт предлагает весьма специфическую, а именно публичную, концепцию отношения вражды. Отвергая редукционистский индивидуализм либерализма, он отрицает то, что вражда может быть психологическим отношением индивидов. Точно так же не сводится она и к экономической категории конкурента в рыночных отношениях. «Итак, враг – не конкурент и не противник в общем смысле. Враг – также и не приватный противник, ненавидимый в силу чувства антипатии» [Шмитт, 2016, с. 304]. Из отношения вражды вполне могут возникать чувства ненависти, но они для этого отношения не важны. Также отсюда не следует, что ненависть всегда связана с враждой. Во всех примерах ненависти к врагу, встречающихся в рассказах о войне с Японией или во Вьетнаме, присутствуют и упоминания об уважении к врагу, сохранявшемся даже в кровавых боях Первой мировой войны. Враг – это именно публичная категория, которую Шмитт определяет, используя латинское различие между hostis и imicus. Hostis – это противник, с которым можно вступить в смертельную борьбу, не испытывая чувства ненависти; imicus – это ненавидимый личный противник. Хотя человеческой психике сложно разводить данные идеи, на эмпирических примерах увидеть это различие проще, особенно когда отношение друга и врага отличается от морали, которая требует считать друга хорошим, а врага плохим. Действительно, с точки зрения Шмитта, одно из достижений современной идеи политики состоит в том, что она способна отделить себя от морального редукционизма такого толка.

Государство и война