Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Историческое изложение в «Диктатуре» показывает, что идея внеконституционных полномочий была признана в рамках концепций государства или политического организма еще в Римской империи. Комиссарская диктатура означает определенные полномочия, предоставляемые определенному лицу на приостановку действия конституции или обычной работы политической и юридической власти для того, чтобы защитить эту власть от опасности, способной ее уничтожить. Такая диктатура обычно возникает в условиях гражданской войны или затяжной внешней войны, когда нормальная работа легально сформированных властей сталкивается с исключительными вызовами. Основой для идеи комиссарского диктатора является признание определенных видов чрезвычайных ситуаций, с которыми необходимо справиться, используя комиссарские полномочия, а потому и условий, в которых эти полномочия перестают действовать и возвращаются конституции.

Комиссарская диктатура упраздняет конституцию in concreto, чтобы защитить эту же конституцию с ее конкретным содержанием. С давних пор многими воспроизводится один и тот же аргумент (чаще и настойчивее всего – Линкольном): если содержание конституции находится под угрозой, его можно спасти, временно приостановив действие конституции. Диктатура защищает конкретную конституцию от посягательства, которое грозит эту конституцию уничтожить [Шмитт, 2005, с. 157–158].

В то же время приостановка действия конституции остается частью конкретной реальности правовой системы, поскольку любые такие системы исходят из представления о нормальном состоянии гомогенного общества, в котором закон только и может действовать. Исключения из этого нормального состояния требуют полномочий, необходимых для возвращения к нему. Соответственно, идея исключения является основой для идеи нормального конституционного порядка (поскольку она помогает его определить). Из этого следует, что ни одна нормативная система не может быть полностью задана так, чтобы закон применялся во всех возможных обстоятельствах. Всегда присутствует некоторый элемент решения о применении той или иной нормы, который этой нормой задаваться не может. А потому формалистические концепции действия права, например, у Ганса Кельзена, обходят стороной ту неизменно политическую роль, которая в пределах самого права определяет природу и объем его применения. Такая власть в обычных обстоятельствах первоначально применяется судьями. Однако на наиболее фундаментальном конституционном уровне определение того, что считать чрезвычайной ситуацией, а что «нормальными» условиями, может быть только политическим актом, осуществляемым за пределами конституции с целью защиты самой этой конституции. Вот что имеет в виду Шмитт, когда в «Политической теологии» утверждает, что «суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» [Шмитт, 2016, с. 8].

В конституционных спорах об объеме чрезвычайных полномочий Шмитт в то же время выдвигает более радикальное представление о суверенном диктаторе. Суверенный диктатор отличается от комиссарского тем, что он не ограничен защитой конкретной конституции, которая в какой-то момент, по завершении чрезвычайной ситуации, должна быть восстановлена. Суверенный диктатор обосновывает свою власть не положениями актуальной конституции, а некоей будущей конституцией, которая будет введена впоследствии:

Суверенная же диктатура… не приостанавливает действующую конституцию в силу основанного на ней и, стало быть, конституционного права, а стремится достичь состояния, которое позволило бы ввести такую конституцию, которую она считает истинной конституцией. Таким образом, она ссылается не на действующую конституцию, а на ту, которую надлежит ввести [Шмитт, 2005, с. 158].

Это может показаться отказом от легальности и утверждением чистой власти, что соответствует негативным коннотациям диктатуры, сформированным опытом нацизма. Однако Шмитт подчеркивает, что эта идея все равно может считаться конституционно обоснованной, если она применяется к конституционной власти, неотделимой от обоснования политической власти в обществе.