Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Природа философии составляет вечную проблему для самой философии со времен Сократа и до наших дней. Философия определяется как любовь к истине, однако на практике она принимает две формы, обнаруживаемые у Платона. У Сократа мы видим философию как поиск или метод исследования, и в ранних платоновских диалогах он постоянно расспрашивает различных знатоков, чтобы выяснить, знают ли они вообще что-то. В большинстве диалогов заверения знатоков оборачиваются кучей противоречий, так что реальное знание сводится к знаменитому сократовскому скептицизму: «Он может наверняка знать только то, что ничего не знает». Эта форма критического исследования ведет к скептическому отношению к громким заявлениям и вполне соответствует нашему современному представлению о философии как методе критического анализа, а не науке или учении. Однако Платон представляет нам также и концепцию философии как корпуса знаний, охватывающих фундаментальные истины о природе мира и раскрываемых благодаря рациональному исследованию. Именно это наследие Платона ведет к римскому платонизму, оказавшему влияние на Августина и подтолкнувшему его отказаться от той, скорее скептической, модели философии, что можно встретить у Цицерона. Однако сама его философия подводит его к христианскому откровению, которое полностью оправдывает и подтверждает то, что платонизм мог лишь предугадывать. С точки зрения Августина, не может быть и вопроса о том, способны ли мы познать какую-либо истину. В христианском откровении и Писании нам дарована полная и окончательная истина, а потому Августин видит в них то, что окончательно заменяет произведения классической языческой цивилизации. Соответственно, философия или другая гуманитарная наука может быть лишь инструментом разъяснения и распространения христианской истины. Там, где кажется, что философия ставит откровение под вопрос или ему противоречит, ущербной и ошибочной должна быть признана именно философия. С точки зрения Августина, теология – это не еще одна наука, место которой в академической программе обучения, но главная наука истины, использующая философию в качестве частного инструмента. По этой причине политическую мысль Августина лучше считать политической теологией, а не политической философией. Она представляет собой образец для такой формы мышления о политике, которая и сегодня отличается от сократовского идеала философии, господствовавшего в западной науке со времен европейского Просвещения.

Наследие Августина продолжает жить среди современных политических теологов. Они утверждают, что отношение теологии и политики

сводится к вопросу не о приспособлении ко внешним требованиям или подчинении внешней повестке, но о предоставлении теологии возможности быть верной своей задаче, освободившись от вынужденных и неестественных обязательств. Политическая теология ради веры в Бога, Христа и Спасение пытается восстановить то, что скептицизм уступил механической необходимости [O’Donovan, 1996, p. 3].

Как мы уже отметили, христианское откровение о Царстве Божьем – не просто законоположение, исключительно интерпретацией которого занималась бы политическая теология. Она не рыщет по Писанию в поисках теологических образов политики или утверждений, выражающих соответствующие заповеди Христа. В действительности она представляет собой попытку понять политический опыт, сформированный фундаментальными христианскими понятиями, связывая в единый нарратив историю спасения и историю политического опыта человека. Поэтому было бы серьезной ошибкой искать секуляризированные концепции политики в теологии Августина. Мы не должны рассматривать его взгляды на Церковь или христианскую общину в качестве предвосхищения современной концепции государства или средневековой христианской Империи. Хотя Августин может сказать немало важного о природе политического сообщества, политическом действии и объеме политической власти, он говорит все это с точки зрения фундаментальной теологии и ее концепции о природе и цели человеческого бытия. Политическая теология Августина является орудием, управлявшим философской историей вплоть до раннего Нового времени. Его мысль по-прежнему сказывается на форме подобного исследования, даже в современной мысли и у тех, кто, возможно, отказался от фундаментальных верований, стоявших за его пониманием смысла и структуры истории. Именно по этой причине он по-прежнему интересен не только христианским теологам, но и современным мыслителям в области международных отношений.

Манихеи, донатисты и пелагиане