Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Обычно «Придворного» считают последним вздохом умирающего культурного мира – элегантного мира Ренессанса, где все сидели по своим замкам и обсуждали нравы и обычаи общества. Эта книга пропитана духом ностальгии, тоски по утраченному золотому веку, и в этом книга Кастильоне – противоположность макиавеллиеву «Государю» с его «современной» прагматичностью. Но в последнее время историки стали воспринимать аристократические дворы правителей более серьезно, как реальные органы власти. Да, они представляли собой гнездо ядовитых гадюк, но их ритуалы и церемонии не были бессмысленными и легкомысленными. Учитывая растущую роль иностранных королей и императоров в Италии, умение ориентироваться в придворной политике было не теоретическим, а практически полезным навыком – а в некоторых обстоятельствах и единственным способом оказать какое-то влияние на политическую ситуацию. Итальянцы эпохи Ренессанса очень серьезно относились к общественной службе (гуманисты долго спорили о значимости активной политической жизни, в противоположность жизни созерцательной). Следовательно, став хорошим придворным, можно было лучше влиять на своего правителя[732]. Конечно, мыслители-республикацы предпочитали не давать советов тиранам, но после тридцати с лишним лет войны такой подход трудно было считать разумным.

Элегантность двора Кастильоне (и беззаботности придворных) скрывает грязные политические интриги реального Урбино. Сам Кастильоне был секретарем герцога Франческо Мария делла Ровере, жестоко убившего кардинала Алидози во время конфликта в Болонье в 1511 году. Герцог убил также любовника своей сестры Марии и ее слугу, который помогал влюбленным встречаться. Одну из придворных дам собственной жены он приговорил к смерти за то, что та передавала записки его сына Гвидобальдо юной девушке. История эта стала широко известна и привлекла внимание королевы Маргариты Наваррской[733]. Кастильоне, всегда остававшийся дипломатом, называл Франческо Марию «редким, выдающимся и талантливым правителем», но структура его книги такова, что буквально через несколько страниц читатель вступает в дискуссию о правителях, получавших плохие советы, «опьяненных властью, которой они обладали»[734], и о том, как придворным иметь с ними дело. Злополучный кардинал Алидози становится предметом шуток – к тому времени, когда «Придворный» стал широко известен в Европе, знающие люди воспринимали его как черную комедию[735]. В XIX и начале XX века историки, занимавшиеся эпохой Ренессанса, часто полагали, что республики воплощали в себе динамический аспект истории полуострова, а аристократические дворы считали тиранией: республиканская Флоренция была из них самой замечательно современной, а Венеция – новаторской. Конечно, отрицать роль меценатов в развитии искусства во Флоренции было невозможно, но, как мы видели на протяжении всей этой книги, идея о том, что только республики были двигателями социального и культурного развития, делала представление об Италии весьма однобоким: «половина Ренессанса», как откровенно сказал один из историков[736].

Помимо управления собственными территориями, небольшие придворные общества Апеннинского полуострова играли важную роль в военной и культурной жизни того времени, где одно зависело от другого. Неслучайно один из героев Кастильоне замечает, что «первая и главная профессия придворного – это война», и такой придворный-воин должен «выделяться из остальных своей предприимчивостью, смелостью и преданностью тому, кому он служит»[737]. Многие правители небольших итальянских государств были выдающимися кондотьерами, командирами на службе более крупных королевств. Хозяин Кастильоне, герцог Урбинский Франческо Мария делла Ровере, был главнокомандующим папской армии при Юлии II, а затем (после выборов папы Медичи и споров из-за родного города) командовал армией Венеции. Он был весьма популярным кондотьером, потому что всегда мог набрать армию на собственных землях. Франческо Гонзага, маркиз Мантуи, тоже служил и венецианцам, и папству. Но динамика войн изменилась, свидетельством чему служит тот факт, что его сын, Ферранте, отправился воевать за пределами Италии и оказался на службе императора Священной Римской империи. Эти аристократы располагали доходами, которые позволяли им финансировать ведение военных действий, даже если оплата от государства-заказчика поступала не вовремя[738]. В свою очередь, военные доходы позволяли им покровительствовать художникам и осуществлять крупные художественные проекты. Такова была особенность итальянской экономики. В Северной Европе деньги, которые платили кондотьерам, оставались в руках более единой знати, и меценатство осуществлялось в более ограниченном круге мест. Нигде не было ничего похожего на города-государства Урбино, Феррара или Мантуя[739].