Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Микеланджело закончил работу над росписью потолка Сикстинской капеллы в 1512 году. Работа была тяжела не только в художественном, но и в физическом отношении. У него развился зоб. Он писал в стихотворении: «И весь я выгнут, как сирийский лук»[528]. Последними заказами, связанными с папой Юлием II, стали скульптуры для папской гробницы в церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи – Моисей (находится там же) и две фигуры узников (ныне в Лувре). В XIX веке статуи узников назвали «рабами», но в оригинальной документации ни о чем подобном не говорится. И Вазари утверждал, что фигуры, выполненные по античным образцам, воплощают покоренные Юлием итальянские провинции[529].

После смерти Юлия Микеланджело продолжал работать над новым фасадом церкви Сан-Лоренцо во Флоренции – такой заказ он получил от папы Льва Х, который хотел сделать дар родному городу и семье. Но в 1520 году, после смерти герцога Лоренцо Медичи, проект был прекращен, и впоследствии Микеланджело получил более скромный, но не менее прекрасный заказ: погребальная капелла Медичи. Полулежащие фигуры «Утро», «День», «Вечер» и «Ночь» украшают гробницы двух кузенов, так рано ушедших из жизни: Лоренцо и Джулиано, умершего в 1516 году. Микеланджело проектировал также части соседней библиотеки Лауренциана, но Лев X явно не сошелся с ним характером. Он замечал, что Микеланджело «ужасен, как вы видите: никто не может с ним поладить». Известный римский художник Себастьяно дель Пьомбо писал Микеланджело: «Ты устрашаешь всех, даже пап»[530]. Микеланджело всегда соперничал с Рафаэлем. Его конфликты с другими художниками были известны всей Италии. Один такой конфликт даже перерос в драку. Пьетро Торриджано, который завидовал таланту Микеланджело и его признанию, «ударил Микеланджело кулаком по носу с такой силой, что переломил его так, что тот так и ходил всю свою жизнь с приплюснутым носом. Это стало известным Великолепному, и тот разгневался так, что если бы Торриджано не бежал из Флоренции, то был бы наверняка строго наказан»[531].

В 1510-е годы Рафаэля называли «божественным гением», и большинство современников ценило его выше, чем Микеланджело. Очень уж хороша и проста была манера его письма. Рафаэль пользовался покровительством многих высокопоставленных придворных[532]. Для художника Ренессанса важно было иметь мастерскую. И не менее важен был влиятельный покровитель, плодотворные отношения с которым могли оказать самое серьезное влияние на художественные и архитектурные проекты. Посредником в отношениях Льва и Микеланджело был кузен Льва, Джулио Медичи, будущий папа Климент VII[533]. Климент пристально следил за работой Микеланджело во Флоренции. Он обладал поразительной способностью читать рисунки и чертежи, не требуя от скульптора деревянной модели[534]. Как и Макиавелли, Микеланджело враждебно относился к авторитарному правлению Медичи во Флоренции. Но отношения с Климентом помогли преодолеть эту враждебность.

Перспективы покровительства Медичи привлекали многих художников во Флоренцию и Рим. Венеция жила в совершенной иной традиции. Здесь прошли последние годы Джованни Беллини. Джованни, его отец Якопо и брат Джентиле, а также зять Андреа Мантенья жили и работали в городе в лагуне и оказали огромное влияние на своих преемников. Мантенья больше всего работал в Мантуе, где расписал знаменитый Брачный чертог (Camera degli Sposi, 1465–1474). В Мантуе Мантенья прожил довольно долго и позже работал по заказам Изабеллы д’Эсте. А Беллини оставались в Венеции, где их учениками были Джорджоне и Тициано Вечеллио, известный как Тициан. Венецианское искусство того периода отличалось особым стилем и искусным использованием цвета. Вазари высоко ценил работы Джорджоне: «Природа наделила его талантом столь легким и счастливым, что его колорит в масле и фреске был то живым и ярким, то иногда мягким и ровным и настолько растушеванным в тенях, что многие из тогдашних лучших мастеров признавали в нем художника, рожденного для того, чтобы вдохнуть жизнь в фигуры и передать свежесть живого тела в большей степени, чем кто-либо из живописцев не только в Венеции, но и повсеместно»[535].