Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

В Кло-Люсе Леонардо мог разработать идеи для замка Шамбор, в том числе поразительную двойную винтовую лестницу, хотя работы по строительству замка начались уже после его смерти. Если говорить о живописи, то годы, проведенные во Франции, не были особо продуктивны, несмотря на большой энтузиазм Франциска по поводу «Святой Анны»[546]. Но там он сделал немало заметок и рисунков. В поздние годы Леонардо много думал о великом наводнении, которое может уничтожить мир. Он много писал об этом, сделал ряд рисунков потопа и всеобщего ужаса. Его занимали мысли о собственной смертности, но, возможно, его тревожила смена веков – в то время многие думали, что близок конец света. На одном из апокалиптических рисунков Леонардо изобразил огонь, извергающийся из грозовых туч, крепость, рушащуюся в бездну, и мертвых, поднимающихся из могил[547].

Леонардо продолжал перерабатывать другие свои работы – он не был плодовитым художником, и, возможно, наше увлечение его творчеством отчасти связано с малым количеством сохранившихся работ: абсолютно точно мы можем быть уверены в авторстве менее двадцати картин. В 1517 году кардинал Луиджи д’Арагона посетил французский двор. Дневник его секретаря Антонио де Беатиса дает нам представление о том, как современники относились к великому мастеру («флорентийкой» он называет «Мону Лизу»):

«Господин наш вместе с нами прибыл в одну деревню, чтобы повидать мессера Леонардо Винчи из Флоренции, старика более семидесяти лет от роду, самого великого художника нашего времени. Он показал кардиналу три картины: портрет флорентийской женщины, написанный с натуры по просьбе умершего Джулиано де Медичи Великолепного; другая картина изображала святого Иоанна Крестителя в молодости; третья – Мадонну и младенца на коленях святой Анны. Все три картины совершенно прекрасны […]. И, хотя мессер Леонардо не может писать с прежней мягкостью, он все же может рисовать и учить. Этот господин написал об анатомии так, как не пытался до него никто другой: довольно обширно, с иллюстрациями, изображающими не только конечности, но и мышцы, сухожилия, вены, суставы, внутренности и все другие части человеческого тела, мужского и женского. Мы видели это собственными глазами. И он сообщил нам, что вскрыл более тридцати трупов, в том числе мужчин и женщин всех возрастов. Он также написал (или сказал об этом) бесчисленное множество томов, на простом языке, по гидравлике, о разных машинах и по другим темам, которые, будучи напечатанными, станут полезными и превосходными книгами»[548].

По рассказу секретаря становится ясна широта наследия Леонардо – от проектов в области математики и инженерного дела, описанных в книгах знаменитым зеркальным письмом, до экспериментов в области оптики, движения и сил. Вершиной исследований по анатомии и физиологии стал рисунок «Витрувианского человека». Леонардо обладал поразительной способностью объединять разные темы, часто на одном листе бумаги. Он перечислял вопросы для изучения и новые идеи. И все это создал человек, который постоянно подчеркивал полное отсутствие традиционного образования (хотя он определенно пытался его получить)[549].

Было бы ошибкой считать Леонардо оригинальным во всем. Изучая мускулатуру человека он следовал совету Леона Баттисты Альберти, который в XV веке писал трактаты о живописи и архитектуре. Художник Антонио дель Поллайоло раньше Леонардо стал снимать кожу с трупов. Но, несмотря на более ранних художников-инженеров, разнообразие интересов Леонардо поражает. На его рисунках мы видим чертежи элементов строительных устройств, станков для производства тканей и парчи. Он нарисовал пресс для отжимания масла и жернова, которые заметно облегчили жизнь земледельцев. Его труды показывают взаимосвязи между разными интересами: например, ток воды и полет волос. Живопись и наука связаны самым тесным образом: все, что изображал на своих картинах Леонардо, подчиняется строгим законам анатомии и оптики. Но порой эксперименты пагубно сказывались на его работах: «Тайная вечеря» сохранилась не так хорошо, как могла бы. Эта фреска начала разрушаться уже в 1517 году, «то ли в силу влажности стены, то ли по какой другой причине, мне неизвестной», – писал в дневнике Антонио де Беатис[550].