Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Леонардо умер в 1519 году. Свои работы и бумаги он оставил ученику, графу Франческо Мельци. Граф получил не все, потому что другой помощник Леонардо, Джан Джакомо Капротти (по прозвищу Салаи – «дьяволенок») забрал десяток работ, в том числе «Мону Лизу» и несколько других, которые ныне хранятся в Лувре. Непонятно, как эти работы оказались в руках Салаи – ведь ему Леонардо оставил имущество, но не картины. Тем не менее это произошло именно так. Историк искусства Джорджо Вазари, который на момент смерти Леонардо был ребенком, описывает романтическую историю умирания художника на руках короля Франциска. Это, конечно, чистый миф – король в тот день был в отъезде[551]. И все же слова Вазари дают нам представление о том, как покровители ценили художника. И мы понимаем, что короли Европы демонстрировали свою власть не только на полях сражений, но и в сфере культуры.

Глава XV. От Павии к Мохачу

После затишья, наступившего после французской победы при Мариньяно, заключения мирных договоров и избрания императора, Итальянские войны в 1521 году возобновились с новой силой. В том же году испанцы захватили Милан и сделали герцогом Франческо Сфорца, второго сына Лодовико и брата Массимилиано. Франческо правил Миланом до самой своей смерти в 1535 году. В ответ французы осадили город, решившись пережить ужасные зимние метели и лишения. В результате погибли почти все солдаты (и без того измученные долгой кампанией), лошади, мулы и быки[552].

Следующим решающим моментом в Итальянских войнах стала битва при Бикокке (близ Милана) 27 апреля 1522 года, когда командующий армией Священной Римской империи, Просперо Колонна (член римской баронской семьи, участник сражений при Чериньоле и Гарильяно), успешно использовал раздоры между швейцарскими наемниками на французской службе. Колонна долго уклонялся от сражения, из-за чего не получившие денег швейцарцы, которые рассчитывали на стремительную битву и последующие трофеи, начали роптать. Швейцарцы отказывались ждать, и у французов не осталось выбора – пришлось сражаться на вражеской территории. Имперская армия вновь умело использовала пикинеров и стрелков, испанские полки и ландскнехтов, окопы и укрепления (все это было сделано в Чериньоле еще двадцать лет назад), артиллерию и аркебузы. У французов погибло около трех тысяч человек[553]. Бикокка стала водоразделом: после этого сражения армии стали избегать прямых сражений, не будучи абсолютно уверенными в своем преимуществе. А это повлияло на прием наемников: было гораздо проще собрать армию для конкретной кампании и кульминационного сражения (с перспективой трофеев), чем нанимать солдат для долгого и неопределенного периода маневров, стычек и вылазок. Главными бенефициарами нового стиля ведения войны стали испанцы, которые в меньшей степени полагались на наемников, предпочитая собственные подразделения[554].

Франциск уже планировал итальянскую экспедицию в 1522–1523 годах. Ему хотелось закрепить свою репутацию защитника итальянской свободы от имперской тирании и угроз швейцарцев[555]. После победы при Бикокке, а затем при Романьяно испанцы в апреле 1524 года атаковали французов, когда те пытались форсировать реку Сезия. Испанцам удалось изгнать французов из Италии, хотя и ненадолго[556]. Самоуверенные имперцы той же осенью попытались вторгнуться в Прованс, но неудачно. Им пришлось отступать в Ломбардию, и французы преследовали их по пятам. Французы отвоевали Милан, где свирепствовала чума. Многие жители покинули город. Имперским армиям пришлось отступить. Они оставили около 6 тысяч человек в Павии, в двадцати пяти милях к югу от Милана. По большей части это были германские ландскнехты, а также несколько сотен испанских кавалеристов и пехотинцев. В Павии не было современных укреплений[557], и осадившие город французы могли рассчитывать на легкую победу.

Источники расходятся в оценках французской армии. Бдительные венецианцы сообщали, что у французов более 25 тысяч пехоты и 2400 копейщиков. Другой наблюдатель из Брешии называл число 27 тысяч[558]. В начале осады среди имперских наемников начались волнения. Люди Джованни «делле Банде Нере» (сына Катерины Риарио Сфорца) перешли на сторону французов[559]. Запертым в городе пришлось пережить тяжелую осаду. «Казалось, – писал неизвестный хронист, – что небо может рухнуть и весь мир погибнет, потому что за воротами Святого Августина они [французы] расположили намного больше артиллерии, в том числе и две огромные пушки». Он же отмечал важность гражданских работ для этих войн. По ночам между обстрелами жители города заделывали бреши в городских стенах – солдаты, священники, монахи, женщины, бедные и богатые работали плечом к плечу. Хронист писал, что ландскнехты, по-видимому, были рыцарями – с такой яростью они сражались[560].