Кто? «Генсек вождя» Александр Поскребышев

Он и вправду не верил, не хотел, отказывался верить в происходящее. Надеялся выждать, рассчитывал на обязательную перемену в отношениях с Хозяином, на его прощение. Узнав о состоявшейся свадьбе сына Микояна и дочери Алексея Кузнецова, Николай Алексеевич расценил этот факт как предвестие общей милости. Ведь у Анастаса Ивановича нос всегда по ветру. А вскоре состоялась и еще одна «кремлевская свадьба» – дочь Сталина вышла замуж за сына Жданова. И, говорят, Хозяин этим чрезвычайно доволен.

«Эх, если бы был жив Жданов-старший! – не раз вздыхал в эти дни недавний любимец Сталина. – Замолвил бы словечко…» Хозяин ведь и до, и во время войны полностью доверял ему, поручил именно ему, Вознесенскому, самому молодому члену Государственного комитета обороны, самостоятельно управлять всем эвакуированным в Самару правительством, в одиночку решать серьезнейшие оборонные и хозяйственные задачи, подписывать документы. И тогда, и после войны кроме сплошных похвал и благодарностей от Хозяина он ничего не слышал. И на награды Хозяин не скупился.

Для него ведь всегда на первом месте была работа, государственные, а не личные интересы. Да, бывал резок с людьми, может быть, на что-то, по его мнению, мелкое, второстепенное не обращал должного внимания.

Он как-то абсолютно твердо уверовал, что без разрабатываемой им экономической стратегии никто не сможет обойтись, что его план – это основа, будущее страны. А раз план без него невозможен, то невозможно и само будущее без него. Вот Маленкова тоже временно отстраняли от дел, лишали постов. А потом вернули. И это Маленкова! А разве можно их сравнивать? Признанного ученого и угодливого служаку-канцеляриста? Его, руководителя, чей взор обращен вперед на десять, а то и двадцать лет, с этим суетящимся маслянисто-скользким карьеристом, промышляющим подножным кормом, крохами с хозяйского стола?

Николай Алексеевич старался полностью уйти в работу над книгой, которая обещала быть не менее значимой, чем предыдущая, так понравившаяся вождю. Но мысли нехотя обращались к теории, к прогнозам и планам, все время соскальзывали в обиду, ныряли в прошлое, в воспоминания о совсем недавних долгих и приятных беседах с вождем. В его глазах он всегда видел лишь участие и добро. Вот и сейчас наверняка оттает, позовет, улыбнется в усы и скажет, как обычно: «Ну ладно, не обижайся. Такая уж у нас профессия!»

Но время шло, а к лучшему ничего не менялось. Скорее наоборот. В Ленинграде прошел обыск у сестры, секретаря райкома, изъяты удостоверения и награды. Был обыск у брата, до недавнего времени министра просвещения РСФСР, и у второй сестры…

Надежда еще раз сверкнула, когда его соседа по дому Алексея Кузнецова отправили не на Дальний Восток, а в Подмосковье, на высшие генеральские курсы Политической академии имени Ленина. Опальный Вознесенский тут же предпринял еще одну попытку напомнить о себе, исправить положение. И через несколько дней в руках у Поскребышева оказалось его письмо, адресованное лично Сталину:

Товарищ Сталин! Обращаюсь к Вам с великой просьбой – дать мне работу, какую найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу партии и Родины. Очень тяжело быть в стороне от работы партии и товарищей. Из сообщений ЦСУ в печати я, конечно, вижу, что колоссальные успехи нашей партии умножены еще тем, что ЦК и Правительство исправляют прежние планы и вскрывают новые резервы. Заверяю Вас, что я безусловно извлек урок партийности из своего дела, и прошу дать мне возможность активно участвовать в общей работе и жизни партии.

Прошу Вас оказать мне это доверие; на любой работе, которую поручите, отдам все свои силы и труд, чтобы его оправдать.

Преданный Вам Н. Вознесенский

Но возможность второго пришествия Вознесенского ничего хорошего сталинскому окружению не сулила. Надо было раз и навсегда лишить его всяческих шансов. В Госплане лихорадочными темпами шла комплексная проверка. Ее в надежном партнерстве вели сотрудники Мехлиса, комиссии Совмина, МГБ и Комитета партийного контроля. А то, чего доброго, Хозяин возьмет и передумает, пожалеет за прежние заслуги, сочтет, что Вознесенский еще пригодится. В окружении знали одну из любимых Сталиным грузинских пословиц: «Чем даром сидеть, лучше даром трудиться».