Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Для Марии потеря всего, что было у ее семьи на Кавказе – это чистый ужас. Исчезла та жизнь, которую вели она, ее родители и родители ее родителей до них, с ее правилами, радостями и тяготами. Это была опасная жизнь, но все знали, что это за опасность: весной и осенью – набеги, летом – чума и лихорадка. И все же, несмотря на новые страхи и тревоги, которые преследуют ее в этих язвенных, голодных бараках, не знать, что может случиться дальше, в некотором роде интересно. Отец Андреас и его дьякон могут появиться в любое утро и объявить, что все они отправляются в Трапезунд, или Константинополь, или, может быть, в Афины. Впервые в жизни Мария может спросить себя, где она окажется на следующей неделе, не зная ответа. Но за интересом скрывается страх. Ее родители, особенно мать, всегда воспринимали Афины и другие великие города, некогда принадлежавшие Греции, как маяки надежды. Но Черная Мельпо рассказывала Марии, что новые деревенские иммигранты, не сумевшие усвоить городские порядки, умирали от голода в подворотнях.

– Я даже не уверена, что хочу ехать в Афины, – говорит Лита, смотря на Марию так, будто способна прочитать ее мысли. Лита держит на руках своего трехлетнего брата Димитрия. Он тянет ее за волосы, и она морщится.

– Я дам тебе по рукам, – предупреждает она, шлепая его по пальцам, и он смеется. – Афины, Афины, – поет Лита. – Кто хочет ехать в Афины?

– Куда ты хочешь отправиться? – спрашивает Мария. – Обратно через реку? Там теперь совсем ничего нет.

– Я бы хотела остаться прямо здесь, – говорит Лита, указывая себе под ноги и, пока Мария не успевает увернуться, наклоняется и целует ее в щеку.

– Ты хочешь остаться здесь? – спрашивает Мария. – Это ужасное место. Лучше в реке утопиться, чем жить здесь.

Лита снова подается вперед, складывая губы для поцелуя, но Мария поднимает руку, останавливая ее.

– Ты бы позволила мне тебя целовать, если б я была Гомером!

– Нет, не позволила бы!

– Я бы хотела остаться здесь и ходить с ним на рыбалку, – говорит Лита. – Но только если ты тоже останешься.

Мария представляет, как Гомер сидит рядом с ней на залитом солнцем берегу реки и холодная волна проносится мимо них.

– Думаешь, Гомер хочет остаться здесь и рыбачить с нами? – спрашивает она Литу. – Что мы с тобой понимаем в рыбалке?

Лита смеется, закрывая ладонью рот, будто Мария сказала что-то неуместное. Мария делает шаг вперед и бьет ее по руке.

– Через несколько недель нам придется уходить отсюда, хотим мы того или нет, – говорит Мария.

– Да? Без проездных документов?

– С ними или без них. Испарения из оврага и дожди станут теплее, и нас свалит лихорадка, если чума не настигнет нас раньше. Будут тучи комаров, комары повсюду.

Лита хмурится и спешит по тропинке, словно намереваясь уйти от Марии и догнать остальных женщин, но потом оборачивается и улыбается.

– Я не боюсь ни лихорадки, ни чумы. Если они не достали меня в деревне, то почему они должны достать меня сейчас? Меня больше интересует, на ком Гомер захочет жениться: на тебе или на мне?

– У кого приданое больше, – отвечает Мария.

– У меня его нет, и у тебя его нет.

– Значит, он не женится ни на тебе, ни на мне, – говорит Мария, будучи неуверенной, шутит Лита или нет. Подружка часто говорит бредовые вещи так серьезно, будто они обсуждают что-то важное.

– Если что здесь и хорошо, – продолжает Лита, – так это то, что мы не запрятаны в дома за семью замками. Если нас и собираются женить, то, по крайней мере, мужчины видят нас, и мы видим их. Не будет никаких сюрпризов, как когда мой отец пообещал меня слесарю Миртилису, просто потому, что он был идиотом и не просил реального приданого, – Лита подмигивает, как деревенский мальчишка, и морщит нос. Она носит ярко расшитый платок и платье, но Мария думает, что у нее разум мальчишки. Она даже выглядит, как парень, хотя и в симпатичном смысле. Ее кожа раскраснелась из-за солнца. Она никогда не прячет лицо за платком, как это делают другие девушки, чтобы скрыть лицо от мужских глаз и сохранить белизну кожи. Лите, похоже, все равно, и она заплела волосы под платком во множество косичек, как это делают туркменские девушки. В деревне ей бы этого не позволили, а в казарме никто не замечает. Теперь она носит косынку на шее, и когда она бежит, косы борются друг с другом, как длинные тонкие змеи. Бо́льшую часть времени она проводит в заботах о трехлетнем Димитрии, оставляя маме возможность заботиться о самом маленьком ребенке. Пока они идут к часовне, Мария и Лита по очереди несут Димитрия на руках на последнем отрезке пути вверх по холму.

– Гомер спрашивал меня о тебе, – говорит Лита.

Мария останавливается и смотрит на нее.

– Он говорит, что знает твоего брата Кимона, они работали вместе.

– Он просто подошел к тебе и сказал это?

– Да.

– Он не может вот так просто с тобой разговаривать! Что скажут люди? Ты была с ним одна?

– Нет, конечно, нет, ты что, с ума сошла? – отвечает Лита. – Он подошел и заговорил со мной, когда я была возле часовни с другими женщинами.

– У всех на глазах?

Лита смеется: