Квартирник у Маргулиса. Истории из мира музыки, которые нас изменили

М. Ж.: Нет. Нет. Нет. Я думаю, что пишу музыку. Совершенно верно.

– Ну и тогда, конечно, вдогонку вопрос. Пробовали ли вы читать под музыку? Чтоб сзади стояли «битлы» такие, красивые, плоскогорные, как мы, и тихо ворковали, пока вы читаете. Было такое или нет?

М. Ж.: Нет, такого не было, я как-то стесняюсь быть звездой, которая под музыку что-то делает. Я привык обслуживать сам себя целиком.

– А что мне делать дальше? Как мне дальше-то жить тогда?

М. Ж.: Тебе нужно, видишь, состав, тебе нужны музыканты. Может быть, и мне бы подошло прочесть бы что-то под музыку. Может быть. Но как-то, как-то… Не знаю, то ли говорить, то ли напевать. Да и я как-то пропустил то время, когда можно было напевать свои произведения. Нет, лучше, чтобы кто-то. А я буду пока продолжать то, что делаю. Это, наверное, самое главное.

– Прекрасно! Вы хотите послушать музыку или почитать?

М. Ж.: Сейчас? У меня музыки есть немножко. Можно я маленький кусочек прочту?

Странно, мы все понимаем, что глубоко значительна и вечна классическая музыка, но властвует легкая. Это так же, как учеными руководят политики. Легкая музыка делает эпоху. Музыка не нуждается в переводе. Могли бы и буквы придумать общие для всех народов. Не могут. Люди думали, что буквы – главные, сохраняют нацию. Ноты оказались главнее. Общие для всех наций, ноты делают свое дело. Можешь стучать в кастрюли, обижаться на засилье странной музыки, но побеждает та музыка, которая побеждает. Американская, итальянская. И обижаться нечего, тем более что американская – наполовину наша. Америка не обижается, не подсчитывает, чья музыка, чья выигрывает. А мы всю музыку, все тексты все время пересчитываем – что наше, что не наше, от огромного комплекса неполноценности, который мы еще не можем преодолеть.

Хотя в этом зале уже, по-моему, преодолели этот комплекс.

Ну и еще самое главное: люди наши, в тюрьме сидя, могут писать книги. Музыку писать в тюрьме кто-то пробовал?

– Нет.

М. Ж.: Невозможно, видимо.

И музыка из тюрьмы, где солнце в клетку, и туча в клетку, и женщина в клетку. Женщина. Женщина. Женщина. Потому что свобода – это женщина! Тюрьма без женщины, болезнь без женщины, старость без женщины, война без женщины, все плохое без женщины. Свобода – это женщина.

(Песня «Чубчик кучерявый».)

– Я, когда был маленький, был очень страшный. В принципе, не могу сказать, что сейчас страшный красавец. Просто красавец. Но я научился играть на гитаре лишь только для того, чтоб кадрить девчонок. Михаил Михайлович, а литература помогала знакомиться с красивыми девушками?

М. Ж.: Основное! Основное!

Ты движешься по городу. По городу – это по Одессе. Ты движешься по Дерибасовской, то есть идешь по городу. Чего там было много? Еды не было. Одежды не было. Людей было много, да. Но мы не о людях.

Мужчины красивыми не бывают. Не ради них ты вышел. Ради чего ты выходишь? Ради чего ты идешь? Ради чего ты живешь? Ради чего ты начинаешь? Тогда в Одессе говорили хулиганы: «Что ты начинаешь? Что ты начинаешь?» Я бы спросил просто: «Ради кого ты начинаешь?» Что угодно: петь, плясать, играть. Такой мальчик пробует все. На чем она остановится, тем он и будет.