Квартирник у Маргулиса. Истории из мира музыки, которые нас изменили

– Но ты неуверенно, кстати, рулил. Нет, но это было клево. Мы уже все сходим с ума: «Коль, послушай, текст понятен?» И вы знаете, история многозначительности… Ну, говорит, в принципе, понятно, о чем песня.

(Песня «Русские».)

– Я помню ваше первое появление, по-моему, у Аллы Борисовны Пугачевой, на «Рождественских встречах», да? Год примерно 89-й. Помню, что у меня была какая-то кассета – кто-то из наших общих знакомых, чуть ли не ты, подбросил. Там была замечательная песня под названием «Дуся-агрегат». Может, шарахнешь, я ее не слышал лет 40. Коля, один куплет!

Н. Р.: Можно. Мы ее не играли лет сто.

– А не надо ее играть, я же прошу маленький кусочек. Тональность не важна.

(Поют «Дуся-агрегат».)

– Слушай, я лет 25 этого не слышал, а вы?

Н. Р.: Я тоже. Кстати говоря, одна из моих любимых песен, она на самом деле зверская. Я вам расскажу сейчас историю. Во время записи я стою у микрофона и там же две модуляции…

– Пальцем покажи.

Н. Р.: Ну да, там запредельные уже истории. И Матвиенко сидит в углу, переживает, помогает. У него губы вот так за мной повторяют и уже последняя модуляция, я как стал там орать, визжать. И вдруг я так кошу, а он так… а его рвет просто.

– От удовольствия?

Н. Р.: Настолько проникся. Он пытался достать и у него не получилось, его стало тошнить просто.

– Поэтому один поет, а другой пишет песни. Да здравствует Матвиенко и Расторгуев! Еще Саня Шаганов.

Н. Р.: Да, Саша Шаганов. Нам просто очень-очень повезло, что у нас были два человека, ответственных за литературную часть, – Саша Шаганов и Миша Андреев, удивительные ребята, достойны аплодисментов.

– На самом деле все сошлось – и коллектив отменный, и авторы отменные.

(Песня «Дорога».)

– Слушай, а скажи мне, ты же какое-то долгое количество времени пел в гимнастерках.

Н. Р.: Был период, честно. Десять лет.

– Ну зная тебя, как серьезного красноармейца… А тебя за военного принимают до сих пор или нет?

Н. Р.: Нет, со мной все служили, хотя я не служил нигде.

– Вот я и говорю, потому что мы служили в одной истории. Мне почему-то казалось, что после этих твоих выходов на сцене в гимнастерке – ладно сшитой, кстати…

Н. Р.: Это простая, обычная, со складов.

– Да ладно?

Н. Р.: Да, не шитая. Шили один раз.

– Ты понимаешь, сколько ты потерял времени, а? Потому что она настолько хорошо на тебе сидела, я думал, что тебе шили ее по заказу.

Н. Р.: Нет, один раз пошили по заказу в Театре Советской армии, пошили очень плохо, отвратительно просто.

– Гимнастерка и шинель. Долго, наверное, лет 15 ты ходил так.

Н. Р.: Нет, десять лет ровно. Настал 2000-й год, и я решил расстаться с ними, потому что как только я появляюсь в этой истории, тут же: «Давай комбат».

– Я поэтому сегодня тебя не узнал, когда ты вошел в джинсовом костюме, я думаю: «Кто это?».

Н. Р.: Я был не в форме.

– «Кто этот человек? Вроде бы лицо знакомое…» Дамы и господа, Николай Расторгуев!

(Аплодисменты.)

Н. Р.: Спасибо большое. Но на самом деле, форма была приобретена со складов еще тех, это форма старого образца еще военного. Оказывается, их еще много на складах валяется, побитые молью, как мы любим.

– Ты знаешь, но мы все-таки еще молодо выглядим.

Н. Р.: Ты думаешь?

– Думаю да, Коль.

Н. Р.: У нас была песня про друзей, помнишь, да. Когда звучит первая фраза «А ведь когда-то мы могли…», меня это наводит на очень грустные размышления.

– Когда ты поешь, я же не думаю…

Н. Р.: Это хорошо, кстати, когда ты не думаешь.

– Да, хорошие певцы же не думают о тексте, главное, не сбиться. Не помню, рассказывал ли я вам историю про замыкания Юрия Михайловича Антонова. Он же забывает текст всегда, ну забывая так нормально. Идет концерт, это уже какая-то такая песня к концу, потому что она страшно популярная, он забывает слова, а когда забывает слова, поет единственную фразу, гениальную: «Я фафуфо, я фафуфифу. Я фафуфо фафафуфо» – и диким взглядом на меня, потому что я типа начальник литературной мастерской. А я: «Где крышка гроба твоего…» И он: «Где крышка гроба твоего…», – и тара да дара, дара да. Спел первый куплет, а дальше идет второй, он говорит: «Какие слова во втором?» Я говорю: «Я не знаю». – «Я фафуфо, фафа, фафафа. Где крышка гроба твоего». Дальше тара-рарам, тара-рарам, проигрыш и поворачивается на меня, говорит: «Какие слова в третьем?» – «Ты уже спел два, какая разница?!»

Н. Р.: Все же попадали на эту историю. И я так иногда поворачиваюсь к своим, и они так на меня смотрят, тоже не знают.

– Ну, естественно, да.

Н. Р.: Сейчас мы сыграем песню, мою любимую на нынешний период. У тебя же тоже такая история – какие-то свои песни, которые тебе самому нравятся, есть же такая история?

– Ну, наверное, да.

Н. Р.: Ну, у меня в данный момент…

– Ты будешь петь мою?

Н. Р.: Нет. Я буду с этим же посылом, наверное, да. Нашу. Песня называется «Якоря».

(Песня «Якоря».)