Ледяное пламя Якова Свердлова

Свердлов предусмотрел и тот момент, что любое мероприятие требует финансирования. А откуда же взять деньги нищим ссыльным? При том условии, что губернская партийная организация социал-демократов, подконтрольная меньшевикам, от спонсирования побегов и помощи товарищам по партии на нелегальном положении полностью отмежевалась. Яков пишет колпашевцем, что необходимые деньги дадут сами «таежные леса, изобилующие хвойными, кедровыми лесами, озерами, поставляющая собольи меха, мясо диких животных и птиц, рыбу, кедровые орехи, грибы и лекарственные травы». Он увидел в своей глухой ссылке активность купцов, скупающих дары тайги у местного населения, а теперь спешил поделиться сведениями с товарищами.

Краевский и его друзья решили заработать средства сбором осокори — тополиной коры, которую местные использовали, например, для наплавников в неводах. Собранную кору продавали местным кулакам. Работа была крайне тяжелая, и, чтобы собрать нужную сумму, ссыльные работали на износ. На заработанные деньги приобрели все необходимое для побега по плану Якова Михайловича. Кроме того, участие в промысле помогало легализовать в глазах колпашевских надзирателей длительное отсутствие поднадзорных. Ссыльные эсдеки с чистым сердцем говорили, что на пару-тройку недель уходят в тайгу, собирать осокорь или на какой иной промысел. Активное включение в местную жизнь, с точки зрения жандармского начальства, свидетельствовало о благонадежности ссыльных — на всякую блажь вроде политических кружков, не говоря о побегах, у работающих ссыльных попросту не должно было оставаться времени.

А между тем подпольщики высчитали, что им понадобится около 14–16 дней для подъема вверх по Кети и скоростного возвращения назад со Свердловым на борту. При благоприятном стечении обстоятельств Приставка с Мунгаловым не спохватились бы раньше, чем их поднадзорный оказался бы на Оби, где в отсутствие тревоги мог спокойно воспользоваться пассажирским транспортом: «По нашему расчету, обратный путь из Максимкина Яра мы должны были совершить на лодке, плывя днем и ночью и делая вниз по течению шестнадцать-восемнадцать верст в час. Добравшись на лодке до села Колпашево, мы думали двинуться дальше уже на пароходе» (135).

Однако сразу после обыска, спровоцированного священником Покровским, а потом и последовавшего запрета надзирателей на ведение просветительской работы Свердлов слег. Похоже, дали знать о себе неоднократные обморожения и прогулки на рождественском морозе в осеннем пальтишке. Яков захандрил и отправил письмо в Колпашево Краевскому: «Мы получили от Якова Михайловича коротенькую записку с просьбой не приезжать. Он писал, что заболел и чувствует себя чрезвычайно слабым. Медицинскую помощь оказать было некому, так как в Максимкином Яре не было даже фельдшера, и он опасался, что не будет в состоянии бежать» (135). Теперь Свердлов понимал, почему другие ссыльные так боялись отправки в Максимкин Яр, считая село гиблым местом. Местный климат в буквальном смысле убивал его.

Яков был далек от той черной депрессивной ямы, в которую погрузился в нижнетурьинской одиночке напротив Шайтан-горы. Но его начинают посещать мысли о возможной смерти. Впереди еще самые суровые месяцы, весна заглянет в этот стылый угол не раньше конца апреля. Сможет ли он протянуть эти бесконечные дни взаперти в темноте? Не вернется ли то заболевание легких, что приняли за туберкулез два года назад питерские тюремные врачи? Он не боится погибнуть здесь и сейчас. Даже в медвежьем углу ему удалось сплотить вокруг себя хороших отзывчивых людей. Жаль лишь, так мало успел еще сделать!

Свердлов пишет жене: «Эх, кабы знать, что письмо дойдет наверняка, просил бы списаться и с Над. К. и с Мих. Ст. и другими, вроде Сергея, написал бы и сам им…» (39) «Над. К.» — так незатейливо Яков шифрует Надежду Константиновну. «Мих. Ст.» — это про Михаила Степановича Ольминского. Если уж суждено ему сгинуть в сибирской ссылке, хотелось бы передать последний привет Ильичу, да и с легендарным народовольцем проститься хотелось бы. Ольминского Свердлов вспоминал чаще других, называл его своим близким другом и жалел, что прекратилось столь интересное общение. Самой Клавдии он ни слова не написал о предчувствиях и накатившей хандре. Ей и без того приходилось сейчас несладко. Он ведь сам писал супруге, что жалобы на холод и голод бессмысленны, равно как и сожаления, что в другом месте ему было бы лучше, ведь «…исхожу из факта, а раз зимовка стала фактом, то нечего и говорить» (73).