Ледяное пламя Якова Свердлова

Большего в письме опытный подпольщик, разумеется, сообщить не мог. Свердлов был не просто лектором-докладчиком. Его крепко обнял Куйбышев — после первых восторгов и тостов за свободу и победу революции Валериан тихо предложил приятелю возобновить работу подпольной партийной школы. После зачистки, устроенной Граном, нарымские большевики полгода сидели тихо, как мыши под метлой. И эта праздность уже порядком приелась деятельному Куйбышеву. Он брался найти надежное помещение и обеспечить безопасность, а Свердлову досталась роль ректора и главного лектора — профессора революционных наук и прикладного марксизма. От студентов и вольнослушателей не было отбою — за осень-зиму количество молодых ссыльных заметно прибавилось.

Борис Краевский с нетерпением ожидал прибытия Свердлова в Колпашево. В Нарыме Яков заслужил впечатляющую репутацию лучшего оратора среди обских ссыльных

Разумеется, на партшколе Свердлов и Куйбышев останавливаться не стали. Они возродили и Нарымский комитет социал-демократов — негласный, игнорирующий вышестоящих томских партийцев, но оттого не менее деятельный и влиятельный. Тандем нарымских лидеров установил связь со многими партийными организациями страны. Санкт-Петербург, Москва, Екатеринбург, Пермь, Уфа, Самара, Нижний Новгород, Верный, Бишкек, Воронеж, Ковно — с организациями этих городов велась постоянная переписка и обмен новостями.

Свердлов был очень благодарен своему спасителю — активному и бесстрашному Борису Краевскому. Одним из первых решений Нарымского комитета стало создание в феврале 1912 года работающей по всей обской ссылке глубоко законспирированной организации, специализирующейся на организации регулярных побегов большевиков. Яков говорил, что такие мероприятия должны быть поставлены на поток, так как «длительное пребывание деятельных партийцев вдали от фронта подготовки грядущей революции слишком дорого обходится партии»! (141)

Председателем «Бюро побегов» комитет назначил Бориса Краевского: «У Якова Михайловича зародилась мысль о создании специальной организации по устройству побегов, так как побеги совершались обычно неорганизованно и потому в большинстве случаев были неудачными. По предложению Якова Михайловича я был избран организатором этих побегов как по зимнему, так и по летнему пути. Новая организация помогала бежать многим товарищам. Тогда же мы стали думать о новом побеге Якова Михайловича, но, так как зимняя дорога не была нами еще достаточно проверена, решили отложить его побег до конца лета» (135).

Не напрасно пристав Овсянников был готов идти на компромиссы со ссыльными, опасаясь нового витка эскалации протестного движения. Пять лет подавления инакомыслия завершились с гибелью Столыпина в сентябре 1911 года. Убийство премьера в городском театре Киева на глазах у императора и августейшего семейства было воспринято с плохо скрываемой радостью не только представителями левого сегмента политического спектра, но и монархистами, и радикальными националистами. Деятельный и влиятельный политик утомил всех. Убийца Дмитрий Богров формально действовал в одиночку, но билет в театр был выдан Богрову начальником Киевского охранного отделения Н. Н. Кулябко с санкции киевского губернатора П. Г. Курлова и начальника императорской дворцовой охраны А. И. Спиридовича. А столь расположенные к политическому террору эсеры не торопились в данном случае брать на себя ответственность за акцию члена своей партии: «Смерть же Столыпина произвела очень хорошее впечатление на всех, хотя с. р. сегодня (спустя 8 дней после покушения) официально заявляют, что Богров действовал без санкции какой-либо партийной с. р. организации» (142).

Многие преобразования, начатые Столыпиным, постепенно нивелировались. Поддерживавшаяся им активизация оперативно-агентурной работы полиции, профилактика деятельности политических активистов, неусыпный надзор за лидерами подполья — все это, лишившись вдохновителя, буксовало и начинало тормозить. Дворцовые интриги в конечном итоге перевесили жизненно необходимые для нездорового организма империи реформы. Выдающийся юрист А. Ф. Кони уничижительно высказался тогда по поводу убийства Петра Аркадьевича: «Неоднократно предав Столыпина и поставив его в беззащитное положение по отношению к явным и тайным врагам, „обожаемый монарх“ не нашел возможным быть на похоронах убитого, но зато нашел возможность прекратить дело о попустительстве убийцам» (143).