Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

В последних числах декабря 1972 г. помощник Брежнева А.М. Александров-Агентов передал Брежневу по его личной просьбе подборку выдержек из писем граждан, адресованных Ю.А. Жукову – журналисту и ведущему телевизионной программы «На вопросы телезрителей отвечает политический обозреватель газеты “Правда” Ю.А. Жуков». Подборка вопросов затрагивала три темы: обесценивание рубля как следствие роста цен, нехватка продовольствия и «разбазаривание народных средств» на помощь дружественным развивающимся странам[499]. Можно только предположить, какие чувства испытывал Брежнев, читая следующие строки: «На базаре не всегда возьмешь мясо за 3 рубля. А картофель в этом году – 6 рублей пуд, а в прошлом – 4 рубля, по-старому это 40 рублей. Если бы в 1952 г. сказали, что картофель продается по 40 рублей за пуд, люди бы сторонились. <…> В 1952 году я брал обед в чайной из трех блюд за 5 рублей. А попробуйте за 50 копеек пообедать теперь. Какое же повышение благосостояния…»; «Когда был выпущен первый “Москвич”, наша промышленность была слаба. А он стоил 900 рублей в новых деньгах. Сейчас у нас такие достижения, а “Москвич” стоит около 5 тыс. рублей. А ведь машина та же, только кузов немного покрасивее. Может ли честный рабочий купить такой “Москвич”?»; «Мы читали в газетах, что химия в 13 раз дешевле шерстяных товаров. Например, чтобы сшить шерстяной плащ, нужно вырастить шерсть. А сделать синтетический или капроновый плащ – это через химические процессы. Но такой плащ почему-то стоит дороже шерстяного. Дороги и другие химические изделия»; «Уже три года мы не видим селедку. Кету, горбушу, икру не видим 10–15 лет. Сегодня – 1 ноября. Народ слышал, что муку в наш магазин привезли. С полуночи очередь занимают и весь день тысячи людей будут стоять под снегом и дождем»; «Почему почти каждый год с продовольствием становится все хуже и хуже – как с мясными, так и с молочными продуктами?»; «Четыре года назад можно было как-то достать кастрюлю, чайник, кружку столовую, утюг, мясорубку, а в настоящее время этого нигде не сыщешь. В магазинах нет мануфактуры – одно штапельное полотно. Фланели нет, бязи нет, а ситец и не спрашивай. Даже пустячного напильника не достанешь, а когда случайно купишь, то наточить пилу не удается: стирается, как свинец, от трения. Вот сколько бракоделов развелось по отраслям! Не сочтите за обиду, что я написал письмо на тетрадном листке – лучшей бумаги у нас нет»; «Почему в настоящее время нет ничего в магазинах. Пустые полки – хоть шаром покати. Нет молока, мяса, нет масла, колбасы нет, нет рыбы. Даже хамсы и кильки, которые когда-то лежали в избытке, сейчас нет. В таком краю, как Кубань, даже хлеба продают с перерывами. Днем привезут, пенсионеры разберут, а когда люди идут с работы, хлеба уже нет»; «Почему никто не говорит о трудностях снабжения населения товарами широкого потребления? <…> У нас в Казани исчезли из магазинов те товары, которых 5–6 лет назад было достаточно. Их и в других городах нет. Перечисляю: 1. Эмалированная посуда – ее вовсе нет; 2. Алюминиевая посуда – ее немного есть, но очень узкий ассортимент; 3. Фарфоро-фаянсовая посуда – ее нет. Никелированной посуды, утюгов, топоров, печных приборов, гвоздей для обшивки дверей, бумазеи, шерсти, полотенцев, носовых платков, женских панталонов – всего этого у нас нет. Сколько лет уже пишут о товарах, а в результате все хуже и хуже. Доложите, пожалуйста, об этом в центральные органы»; «А сейчас я вижу и слышу по радио и телевидению, что всего очень много. А вот у нас в Рославле за мясом, за молочными продуктами, за хлебом очереди, что могут убить тебя или раздавить»; «Люди страдают из-за недостатка посуды, хотя бы глиняной, тарелок, эмалированных мисок. Рабочие воруют тарелки в столовой. Мы говорим: нельзя воровать, стыдно. Но они тарелки берут. В промтоварных пусто»; «У нас в магазинах нет шелка, хороших тканей, резинки для трусов; сатин есть, но только синий, разного цвета нет, нет клеенки, нет кожаных сапог, нитки для шитья есть только номер 40, но они бракованные, плохие. Купишь эмалированную кастрюлю или ведро, эмаль отпадает. <…> И вот мы – [все] для человека и для народа. Только языком болтаем да кормим рыбой хек и морским окунем <…> Дали бы мне визу, я бы покинул СССР»; «Газеты пишут, что мы собираем много хлопка. Но почему в продаже нет ни килограмма ваты? Сколько хозторгов и палаток попусту надо пройти, чтобы найти хозяйственную вату»; «Я живу в Ярославле. У нас больше месяца нет сливочного масла. А насчет речной рыбы – не помню, когда ее ел. И другими продуктами нас плохо снабжают. На бумаге всего много. План выполняем. У нас пишут только о хорошем, а о плохом молчат. На картошку у нас ввели карточную систему»; «В журнале “Новое время” № 40 помещен снимок за подписью: “Один из центров по продаже и обслуживанию советских автомобилей”. Вот и в Нигерии такие магазины есть, а почему же таких магазинов нет для советских людей. Печать пишет, что такие магазины строятся. Но когда же будут продавать автомашины? Деньги лежат у многих не на сберкнижках, а в кубышках мертвым грузом»; «Все продается через черный ход, все из-под прилавка, а простому труженику – только с базара втридорога. Позор! У нас в Днепропетровске к празднику нельзя было купить ни капусты, ни картошки, в то время как в шести пищеторгах города гниет на базах 30–40 тысяч тонн картошки и капусты 12–15 тыс. тонн. Трудящиеся вынуждены покупать на рынке картофель по 45–50 коп. за килограмм, капусту – по 1 руб. 50 коп. – 3 рубля за килограмм»; «Когда со стороны наблюдаешь нашу политику, то кажется, что мы хотим всех накормить и обогреть, что зачастую забываем о нуждах своего народа. Мы многим помогаем, но и меру знать надо. А то в магазинах становится пусто, одна треска, а все дефицитное отдаем братьям и друзьям»; «Мы имеем друзей как бы покупных. А это не друзья, которые за деньги. Мы сами имеем меньше, чем имеют наши друзья, а стараемся, из шкуры лезем вон, как бы не обидеть»[500].