Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Вместе с тем рассмотрение дел со слабой доказательной базой чревато куда более неприятными последствиями. Судебные разбирательства по обвинениям в сексуальном насилии – дело крайне непростое и неблагодарное. Они зачастую усложняются самыми взрывоопасными элементами судебного спектра: чрезвычайно серьезными и неприятными обвинениями; как правило, скудными доказательствами, помимо слов потерпевшего; сами потерпевшие могут быть крайне ранимыми и потрепанными жизнью людьми, чья биография, медицинская история и прошлые судимости могут значительно пошатнуть веру в их показания. Подобные случаи, как правило, неизменно привлекают внимание СМИ. Кроме того, все помнят, что в прошлом государство слишком часто не реагировало в подобных случаях, поэтому приходится иметь дело с огромным давлением общественности, жаждущей некой исторической справедливости. По всем этим причинам чрезвычайно важно, чтобы только жизнеспособные дела доходили до суда. Предоставление потерпевшему «возможности оказаться в суде» – это не какой-то там абстрактный административной процесс. Людей, возможно переживших в детстве сексуальное насилие, ждут годы бесконечно откладываемых слушаний. Им придется заново пережить – теперь уже на всеобщем обозрении – свои былые страдания, о которых они надеялись навсегда позабыть. Они, а также их близкие, будут подвергнуты перекрестным допросам, затрагивающим самые интимные аспекты их личной и половой жизни. Родственники будут стравлены между собой, семьи будут разрушены без надежды на воссоединение. Жгучая боль от оправдательного приговора, сколько бы раз вы ни пытались заверить в обратном, может на всю жизнь стать «свидетельством» того, что жертве не поверили.

Судебные разбирательства по обвинениям в сексуальном насилии – дело крайне непростое и неблагодарное.

Подобное может быть оправдано – с точки зрения основ человеческой морали, равно как и здравого смысла, – только когда существуют реальные перспективы того, что государству удастся доказать вину подсудимого. Любые доводы, которые отрицают первоочередность этого фактора, являются липой. В противном случае потерпевший превращается в инструмент достижения совершенно иной цели, для которой уголовные суды не были задуманы и для которой они совершенно не подходят. Так, уголовные суды не предназначены, например, для очищения души или предоставления жертве возможности выступить в суде, поставить точку. Если подобное случится само собой по ходу судебного разбирательства, то это только к лучшему, однако опыт показывает, что куда с большей вероятностью переполняющие потерпевшего по окончании дачи показаний эмоции принесут ему либо облегчение, либо сожаление, но уж точно не станут поводом для торжества. Зал суда – это не кабинет психотерапевта. Перекрестный допрос – не психотерапия. Точно так же не предназначены суды и для создания статистики, угодной высшему руководству Королевской уголовной прокуратуры или политикам, преследующим какие-то свои интересы, которые ставятся ими выше независимости прокуратуры. Суды не должны быть переполнены неразрешимыми делами, только чтобы дать вечно настроенным против подсудимых СМИ представление, насколько серьезно мы относимся к подобного рода вещам. Наплыв дел со слабой доказательной базой уж точно не сможет повысить количество обвинительных приговоров. У судов должна быть одна-единственная конечная цель – проверять предъявленные государством обвинения. Только для этого судебная система и была создана. Она контролирует достоверность доказательств, приводимых государством в поддержку своей версии, и задает лицам, устанавливающим вопросы факта[9], один-единственный вопрос: уверены ли вы в вине подсудимого? Если обвинение считает, что вероятность признания подсудимого виновным ничтожно мала либо же что судебное преследование противоречит общественным интересам, то эти факторы должны перевесить любую другую аргументацию. И хотя я никоим образом не ожидаю, что подобная правда будет сообщаться обвинителями потерпевшим в столь строгой форме, но я все-таки считаю, что необходимо эту правду признавать и действовать, исходя из нее, а не пытаться найти компромисс – в первую очередь это касается наших законодателей. Работа обвинителя, как сказал мне однажды мой мудрый коллега, не в том, чтобы пользоваться популярностью. И уж точно, говоря словами еще более мудрого судьи, она не в достижении мудацких чиновничьих плановых показателей.

Уголовные суды не предназначены, например, для очищения души или предоставления жертве возможности выступить там, поставить точку.

Чтобы выйти из тупика, в котором мы все оказались, судья придумал просто гениальный ход. Он приказал, чтобы прокурор явился в суд и лично объяснил свое решение. Как только эти слова были мной озвучены в телефонную трубку, последовал резкий ответ: