Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Я искренне сочувствую прокуратуре. Надо понимать, что на нее оказывается огромнейшее давление. Показательной является шумиха, бушевавшая в СМИ в 2014 году в отношении лорда Гревиля Яннера. Когда генеральный прокурор постановил, что судебное преследование восьмидесятисемилетнего лейбориста с деменцией по обвинениям в сексуальном насилии в прошлом не в интересах общественности, СМИ словно с цепи сорвались. Причем совершенно неуместно. Если серьезные ошибки и были допущены прокуратурой в 1990-х и 2000-х годах, то, когда Яннер ошибочно, по мнению независимого эксперта (21), избежал уголовного преследования, на дворе был 2014 год и ситуация была кардинально другой. Страдающий от деменции и единогласно признанный четырьмя психиатрами «не способным быть призванным к ответу», Яннер попросту не мог пойти под суд в привычном нам смысле. С точки зрения права он попросту не мог быть осужден. Единственное, что могло произойти, так это так называемое «слушание по фактам», в котором вместо установления виновности подсудимого выясняется обоснованность предъявленных ему обвинений и по результатам которого единственным возможным вердиктом было бы «полное освобождение» – то есть никакого реального приговора. Таким образом, генеральный прокурор постановил, что начинать ресурсозатратный, длительный судебный процесс в отношении ничего не соображающего старика, которому под девяносто, и подвергать потерпевших ненужному стрессу – не в интересах общественности (22). В ответ на это всевозможные комментаторы и борцы, из которых мало кто был толком знаком с законом или фактами, принялись возмущаться, настойчиво требуя отставки генерального прокурора за то, что тот «подвел жертв», пока решение не было изменено (и судебным разбирательствам помешала лишь скоропостижная смерть Яннера). Теперь представьте себя на месте юриста прокуратуры, ставшего свидетелем той травли, которой подвергли генерального прокурора за принятое им непростое решение – а оно было совершенно правильным и разумным – не начинать судебные разбирательства по громкому делу о сексуальном насилии. И у вас на столе лежат в ожидании пересмотра обвинения в сексуальном насилии в прошлом, которые не особо удовлетворяют критерию доказуемости. Учитывая все известные факторы, станете ли вы высовывать свою голову и подписываться под решением закрыть дело? Примените ли вы добросовестно имеющиеся критерии, рискуя поднять очередную волну негодования? Или же вы ослабите хватку и решите, что дело, пожалуй, безнадежное, однако… почему бы не представить его присяжным? Пускай они и решают. Многие из юристов прокуратуры, с которыми мне доводилось работать, сделали бы первое. Это отважные и принципиальные люди, которые осознают, что кодекс существует не просто так. Будет, однако, немало и таких – о чем свидетельствует приведенная в докладе статистика, – которые отдадут предпочтение второму сценарию. Решат отгородить себя от возможных нападок СМИ. К тому же никогда не знаешь наверняка – присяжные ведь могут вынести и обвинительный вердикт. Я прекрасно понимаю, что соблазн велик. Когда снимаю свой парик и сажусь на суде рядом со свидетелем, чтобы сообщить о закрытии дела, то испытываю неописуемый ужас. Быть лицом к лицу с жертвой ошибки, совершенной системой, силясь при этом найти слова, чтобы сказать: «Прости, но тебе в правосудии отказано» – это, пожалуй, одна из самых тяжелых составляющих нашей работы. Но я хотя бы могу совершенно искренне – пускай и несколько изворотливо – снять с себя какую-либо вину, указав на решение, вынесенное судьей или присяжными, либо же на утерянные каким-то безликим и безымянным полицейским доказательства. Судья избавила меня от необходимости смотреть в глаза потерпевшим и говорить им: «Я понял, как вам мучительно. Я услышал вашу историю. И подобно многим другим профессионалам до меня, кому вы доверились, я принимаю решение ничего по этому поводу не делать». Подобная ежедневная ноша на плечах работников прокуратуры порой, должно быть, оказывается просто непосильной.

Когда снимаю свой парик и сажусь на суде рядом со свидетелем, чтобы сообщить о закрытии дела, то испытываю неописуемый ужас. Быть лицом к лицу с жертвой системой ошибки – это одна из самых тяжелых составляющих нашей работы.