Магический мир. Введение в историю магического мышления

Благодаря своим колдунам община арунта обретает мощное средство, достаточно эффективное, чтобы преодолеть лабильность, проявляющуюся в жизни индивидов и групп. Штрелов удивляется тому обстоятельству, что колдун может одолеть и изгнать тех самых демонов, от которых он получил свою силу[248]. Однако магическая драма заключается именно в этом – во вступлении в контакт со «злым духом» (т. е. с собственной лабильностью, вызывающей страх) и обретении способности побеждать его и изгонять (т. е. способности контролировать собственную и чужую лабильность). Вот как действует колдун в конкретном случае: «Когда поднимается губительный западный ветер, колдуны встают в круг и наблюдают за приближающейся стихией. Если они различают в нем злокозненных существ в облике котов с длинным телом под названием erintja ngaia, они сначала бросают в них камни ngankara, а потом убивают их своими палками, разрубая на куски. Они показывают этих убитых ими erintja только товарищам по магическому ремеслу, но никогда – непосвященной публике»[249]. Здесь магическая драма начинается с пугающего рева ветра. Речь не идет о простой «обеспокоенности» или «страхе», но именно о моменте, критическом для «вот-бытия», которому угрожает опасность не удержать своего присутствия перед лицом объекта. Точнее говоря, речь не идет об «объекте» (который вызывает тревогу или страх), но скорее об объекте, который может не удаться «бросить перед собой» и который в определенном смысле еще не «есть»: ветер – это сущность, похищающая душу в самом сильном смысле этого выражения. Из-за этой угрозы небытия присутствие испытывает тревогу, и в этом состоянии тревоги видит в ветре «злокозненность». Объект не имеет определенного облика, твердо установленных границ, благодаря которым он может быть воспринятым в качестве такового: его граница трансформируется под действием бесконечного количества неведомых возможностей, отсылающих к потустороннему, заключающему в себе пугающую тайну. Кто сможет различить это «потустороннее» в ветре, кто распознает облик, проступающий в нем, кто установит границу, которая сделает «вот-бытие» присутствующим для мира? Только те, кто в процессе экзистенциальной драмы стали владыками предела, исследователями потустороннего, героями присутствия. Колдуны собираются вместе и вычитывают в ветре формы, грозно проступающие в его существе – демонических котов с длинными телами, erintja ngaia. Их видят только они, и только они способны победить их и убить. По завершении обряда магическая сущность подвергается сеансу экзорцизма в определенной культурными конвенциями форме, и все обретают свободу от зла, нагонявшего страх на их присутствие и ослаблявшего его, «похищая их души».

Магическая экзистенциальная драма обогатится новыми определениями, если мы теперь обратимся к одной из значительнейших культурных тем, связанных с магизмом: сглазу, или порче. «Искусство колдуна, – рассказывает Штрелов, – состоит прежде всего в том, чтобы обезвреживать дурное влияние коварных людей или вредоносных существ. Его зовут в тяжелых случаях, если болезнь вызвана враждебно настроенным человеком или каким-либо злым духом… Туземцы объясняют все болезни внешним влиянием со стороны враждебно настроенных людей, которые, как они утверждают, могут при помощи колдовства вызвать смерть другого человека, или со стороны вредоносных духов (erintja), которые в облике животных или природных явлений, например в форме губительных ветров – приходят к человеку и причиняют ему вред»[250]. Колдуна призывают для того, чтобы справиться не только с лабильностью, возникающей в различных ситуациях повседневной жизни, но и с лабильностью, осознанно провоцируемой другими колдунами посредством наведения порчи. И снова мы сталкиваемся с культурной темой магического мира, которая, по всей видимости, противоречит фундаментальной теме угрозы и спасения: в самом деле, в случае с порчей угроза, которой подвергается жертва, представляется конечной и окончательной целью магических манипуляций. Присмотримся, однако, пристальнее к этой проблеме и начнем с того, чтобы продемонстрировать реальность угрозы, связанной с порчей.