Магический мир. Введение в историю магического мышления

В магическом мире с практикой порчи тесно связана защита от порчи: если один колдун наводит порчу, другой колдун может ее снять. Здесь также устранение риска для жертвы кажется столь же реальным, как и сам риск. Примером реального устранения угрозы посредством снятия порчи можно считать следующий рассказ: «Некий арунта получил однажды легкое ранение от удара бумерангом. Однако его случай оказался весьма тяжелым, потому что, по заявлению самого раненого, на оружие, изготовленное в племени ильпирра, навел порчу человек из их племени. В таких обстоятельствах колдун из племени арунта не может помочь, но по счастливому стечению обстоятельств в селении оказался один ильпирра. Его позвали, и он произнес заклинание, т. е. исполнил обычный обряд, отсасывая кровь из раны и бормоча. Так как он принадлежал к тому же племени, в котором жил человек, наведший на бумеранг порчу, считалось, что он способен противодействовать влиянию, исходящему от arungquilta ильпирра, что он и проделал с полным успехом»[255].

Закоренелый предрассудок, согласно которому порча – это суеверная идея, рождается, прежде всего, из того обстоятельства, что мы наделяем представителя магического мира гарантированным «вот-бытием», характерным для нашей собственной цивилизации, а затем соизмеряем такую форму «вот-бытия», присущую исключительно нам, с верой в порчу, бытующей в магическом мире. Далее, так как наша исторически сформировавшаяся форма «вот-бытия» несовместима с порчей (в самом деле, в культурном мире, в котором «вот-бытие» гарантировано, риска для жертвы практически не существует, а действия колдуна неэффективны)[256], мы полагаем, что также и в магическом мире порча представляет собой пустое суеверие, не замечая, что это мы, в силу ограниченности нашего исторического сознания и под влиянием происходящей из этой ограниченности полемической установки, не видим за магической верой в порчу и сглаз той реальной драмы, которая составляет ее подлинное основание, а именно драмы «вот-бытия», которому грозит гибель. В то же время, чтобы избавиться от этого предрассудка, недостаточно простого психологического описания методов внушения, лежащих в основании магической веры в сглаз и порчу. Точное понимание этого феномена мы обретаем только тогда, когда понимаем его историческую функцию в контексте магической экзистенциальной драмы. Какова же, стало быть, эта функция? Посредством наведения и снятия порчи риск небытия и коррелятивное ему спасение еще больше подпадают под власть человека и интенсифицируются. Теперь человек контролирует все акты магической драмы – не только развязку, но и само возникновение угрозы. И эта угроза теперь – не просто бесовские козни, застигающие человека без всякой возможности контроля с его стороны, во время одиноких прогулок, темной ночью, при виде мертвого тела, при появлении метеора, т. е., иными словами, при всяком нарушении привычного хода вещей, под действием удивления или шока. Посредством наведения порчи инициатива, исходящая от колдуна, распространяется на самое начало драмы и сама становится источником дурного воздействия. Тот факт, что колдун может намеренно навести порчу, а другой колдун может ее снять, придает магической экзистенциальной драме характер агона, в котором одерживает верх более сильное присутствие. Таким образом, посредством наведения и снятия порчи как исторических институтов, как комплекса социальных фигураций и форм опыта, действий и противодействий, совокупность которых образует традицию, все племя оказывается вовлечено в борьбу, побуждаемое к ней необходимостью, от которой невозможно уклониться.