Магический мир. Введение в историю магического мышления

Другой крупный институт, лежащий в основании магической практики, – подражание. Для английской школы антропологии подражательная магия возникает из ложных ассоциаций, опирающихся на сходство, подобно тому как контагиозная магия опирается на ложные ассоциации по принципу смежности[257]. Альфред Виркандт, напротив, полагает, что в основании подражательной магии лежат так называемые выразительные движения (Ausdrucksbewegungen), под которыми он понимает, как кажется, те импульсы, которые избавляют нас от воздействия со стороны аффектов[258]: если брошенный нами камень отклоняется, против нашего желания, в правую сторону, мы отклоняемся влево; в припадке гнева мы бьем по изображению врага и калечим его и т. д. В качестве общего возражения против центрального тезиса антропологической школы отмечалось, что подражательные действия изначально не являются аналогией или символом желаемого результата, и сходство подражательного действия и действия реального сводится, в силу «комплексного» характера магического мышления, к простому отождествлению, так что актор, подражая тому, что он хочет, непосредственно овладевает желаемым объектом[259]. Во время бычьего танца в Дакоте присутствие быка, представленное в драматической форме, и реальное присутствие быка суть для нас два независимых факта, однако в сознании танцора-дакота общее качество присутствия включает одновременно могущественное желание и импульс к упразднению многообразия; оба этих процесса, переживаемые в качестве присутствия, становятся одним и тем же[260]. Эрнст Кассирер попытался вывести институт магического подражания из фундаментальных характеристик мифа как формы мышления, обладающей собственной демиургической законностью. «Ибо именно там, где мы усматриваем чистую „аналогию“, то есть чистое отношение, миф имеет дело с непосредственным наличным бытием и с непосредственной актуальностью»[261], и потому в подражательной магии нет места символической репрезентации внешнего процесса становления: здесь становление мира и человеческое действие «непосредственно переплетаются друг с другом» (sich unmittelbar ineinanderschlingen)[262].

Все эти интерпретации оказываются несоответствующими конкретной исторической реальности подражательной магии как сложившегося института. Гипотеза о происхождении магии из ассоциаций (даже без учета других возражений, которые можно сделать против ассоцианизма в целом) исходит из целесообразности магического подражания, опирается на представление о том, что подражание это направлено на некую цель (например, вызывание дождя). Целесообразность выступает здесь как сущностная характеристика подражания, но тогда становится невозможно понять аффективную общность, из этого подражания возникающую. Психологически-эволюционистская концепция, напротив, сводит подражание к исходному мотиву выразительного движения, но тем самым лишается возможности понять дальнейшее развитие этого движения за пределами указанного мотива. Поэтому подражание, ориентированное на некую цель, предстает здесь как вводимая задним числом идеологическая «надстройка». Вместе с тем, когда подражательная магия возводится уже не к исходному психологическому мотиву, а к (предполагаемой) форме мифологического мышления, подражание оказывается будто бы пленником того рода мышления, для которого, как ожидается, она характерна. В этом случае она предстает как простая аффективная общность субъекта и объекта, как непосредственное присутствие и т. д., но не получает объяснения в качестве действия, ориентированного на некую цель (а ведь магическое подражание как исторически сложившийся институт исполняет также и эту роль). Однако именно в том, что магическое подражание одновременно выступает как непосредственное присутствие и также как целесообразное действие, и заключается его историческая специфика: именно в зависимости от того, в какой мере удастся понять смысл этого также, магическое подражание сможет открыться историографической мысли в своем развитии и в своей позитивной функции.