Магический мир. Введение в историю магического мышления

Тезис, согласно которому психозы суть, говоря в общем, повторение и возвращение архаической эпохи душевного развития был, вероятно, впервые выдвинут врачом, принадлежащим к эпохе романтизма, Карлом Густавом Карусом в его «Лекциях о психологии» (Vorlesungen über Psychologie, 1831). Однако детальная разработка этой идеи принадлежит итальянскому психиатру Эудженио Танци, который развивает ее в серии монографий[317]. Согласно Танци, сознание примитивного человека, полное бредовых содержаний, «цельное и нерасчлененное», может возродиться у современного человека и рассматриваться им как «архаический пережиток». Бредовая система идей примитивного человека, у нормального человека подавленная идеями, возникшими на позднейших этапах человеческой истории, триумфально возвращается у современных больных, порождая деформации умственного склада, в котором проступают попеременно то признаки развития, то приметы варварства. Однако другой итальянский психиатр, Морселли, предостерегал против этих поспешных аналогий между анормальными проявлениями психозов и культурными феноменами архаического мира. Полемизируя с Фрейдом и другими немецкими психиатрами (а также с самим Юнгом, хотя этого автора полемика затрагивает в меньшей степени), Морселли справедливо отмечал, что больной человек гражданской эпохи не таков же, как человек доисторический и ребенок, потому что между ними стоит «целый исторический период человеческого развития» – дистанция, отделяющая архаический мир до мира современного в истории человечества и детство от взрослого возраста в истории индивидуальной. И он добавляет: «Повторение не может быть полностью тождественным, потому что индивид гражданской эпохи не может освободиться от тех элементов, приобретенных обществом с древних времен, ab antiquo, которые отложились в более или менее глубоких слоях его психики как его народное, социальное, семейное, культурное наследие, а юноша или взрослый человек, и тем более старик, не могут мгновенно утратить все то, чему научила их жизнь и что она оставила в их подсознании»[318]. Этим соображениям Морселли созвучны и протесты со стороны этнологов-полевиков, которые свидетельствуют, пусть и в неопределенных и приблизительных понятиях, о проблемах, которые возникают вследствие некритических сопоставлений магического мировоззрения с психопатологическими состояниями. Так, Широкогоров пишет: «Если наблюдатель принимает за точку отсчета стандарт нормальности и ненормальности, принятый в его собственном этническом контексте, он с большой долей вероятности обнаружит гораздо бо2льшую степень ненормальности в чужой группе, чем в своей»[319]. И далее: «Тунгусы в их повседневной жизни постоянно погружены в множество психических состояний, которые на поверхностном уровне воспринимаются наблюдателями как патологические или рассматриваются как самое настоящее безумие, но в действительности таковыми не являются. Многие из подобных случаев суть не что иное, как обыкновенный этнографический феномен, неизвестный в той этнической группе, к которой принадлежит наблюдатель»[320]. И в конце он добавляет: «При наблюдении чужой этнической группы… наблюдатель обыкновенно принимает за правило свой собственный комплекс и реагирует на чуждый ему комплекс – так что может принимать нормальные явления за коллективные психозы, а настоящие психозы не замечать… Большинство сделанных европейцами наблюдений шаманизма и психоза представляют собой обыкновенные этнографические реакции на чуждые для них явления… Большое количество случаев, по видимости относящихся, по нозологической классификации, к феномену истерии, в действительности представляют собой факты „духовной одержимости“, и они в тунгусской среде не рассматриваются как продукт ненормальной индивидуальной установки»[321].