Магический мир. Введение в историю магического мышления

Труды Шторха о связи между шизофренией и мифо-магической (или архаической) ментальностью полностью подтверждают то, что историческая особенность магической драмы заключалась в риске небытия и спасения от этого риска. При шизофрении проявляется более или менее глубокая диссоциация личности и, следовательно, ослабление различия между субъектом и объектом, между «я» и «ты», между «я» и миром. Кризис присутствия проявляется как скрытая сила, как дурное влияние. Кризис объективности мира переживается так, как если бы все кругом стало мягким, как воск: вещи утратили сопротивляемость, а контуры их сделались размытыми. Мир отступает, рассыпается, теряет краски и очертания, покрывается грязью. Катастрофа собственного присутствия осознается как катастрофа космическая: «Мириады звезд упали с неба, часть планетной системы рассыпалась на куски, потому что тело мое расколото», – говорит одна пациентка Шторха[314]. Предельный риск шизофрении связан как с пассивностью каталептического состояния, так и с хаотическим наплывом неконтролируемых импульсов. В каталептическом состоянии любая форма поведения, показанная больному, какой бы неестественной или неудобной она ни была, воспроизводится пассивно (восковая гибкость). Мы наблюдаем подражательный и зеркальный автоматизм в формах эхолалии, эхопраксии и эхомимии. На этот предельный риск каталептической пассивности шизофреник реагирует резко и спазматически: так как в каждом действии присутствие не удерживается и так как каждое действие, т. е. конкретное отношение к миру, влечет за собой риск распада «вот-бытия», больной блокирует деятельность собственной воли, отказывается уступить миру. Так возникает то особое психическое состояние, которое психиатры называют «кататоническим ступором». Присутствие стремится спастись, в драматических формах уклоняясь от любых стимулов и налагая общий запрет на любые действия. Всякое приглашение к действию – это ловушка для присутствия: любое действие обращает присутствие в бегство, приводит к тому, что присутствие оказывается похищено, претерпевает кризис. Когда оно ест, с пищей в него проникают вредоносные влияния; когда испражняется или мочится, сила выходит из него вместе с калом и мочой и т. д. Таким образом, в состоянии кататонического ступора и сопровождающего этот ступор негативизма воля блокирует саму себя: это приводит к статуарной неподвижности, запорам и задержке мочи, немоте, отказу от приема пищи. Однако в этой стене блокированной воли может в определенный момент открыться брешь, через которую ворвется сонм неконтролируемых импульсов.

Самозащита загнанного в ловушку присутствия при дальнейшем своем развитии приводит к попытке восстановления магических практик. Вернер пишет: «Распад окружающего „я“ мира и проникновение „я“ в окружающий мир порождают демоническую картину мира, единственным спасением от которой становится демоническая одержимость „я“ и магический характер его действий»[315]. И далее: «Психопат сдерживает патологическое разрушение личности и ее деятельности благодаря своим усилиям обрести жизнь, обладающую внутренней связностью. „Я“, которое постоянно распадается из-за многоукладности и изменчивости его содержания, в определенном смысле укрепляется и спасается посредством магического восстановления, хотя эти усилия порождают мир, совершенно отличный от мира нормального». «Я», таким образом, восстанавливает для себя рациональный порядок, благодаря которому «конкретная реальность, претерпевавшая распад, собирается заново, а личность воссоздается». Хотя этот новый уровень достаточно далек от того, на котором происходит нормальная деятельность, основная их функция совпадает: «привносить порядок в окружающий мир и посредством этой вновь обретенной централизации обеспечить личности подлинное единство, каким бы произвольным и экстравагантным она ни была»[316].

Однако сопоставление магического мира и шизофренической ментальности имеет лишь эвристическую ценность: черты сходства не должны скрывать от нас различия. Обращаясь к магическому миру, мы оказываемся в исторической эпохе, когда «вот-бытие» еще не определено и не гарантировано и когда защита от риска небытия порождает культурный институт, позволяющий реально спасти «вот-бытие» от этого риска. В магическом мире индивидуальная драма органически включается в культуру во всей ее комплексности, обретает опору в традиции и в определенных институтах, обращает себе на пользу опыт, медленно накапливавшийся предшествующими поколениями. Весь уклад цивилизации подготовлен к тому, чтобы разрешить эту переживаемую всеми, в большей или в меньшей степени, драматическую коллизию.