Магический мир. Введение в историю магического мышления

Вместе с тем традиционное представление о том, что в прошлые времена шаманы и колдуны обладали большей силой, широко распространено, и может статься, что в определенных случаях речь идет об исторически обоснованной культурной традиции или, по крайней мере, традиции, в которой определенные исторические факты нашли отражение. Один чукотский шаман, извинившись перед Богоразом за то, что не может совершить некое традиционное деяние, пожаловался на то, что «сейчас не время для великих шаманских деяний» (this is not a time for great shamanistic acts)[308]. У тунгусов, сообщает Широкогоров, распространена идея о том, что шаманизм в современных условиях переживает упадок. Тунгусы-оленеводы из Забайкалья считают, что шаманы прошлых времен в целом были могущественнее сегодняшних… Бирарчены утверждают, что раньше шаманов было немного, но они были могущественны, теперь же их стало больше, но они «повыродились»[309]. Также и среди селькнамов и ямана распространено представление о могуществе древних магов, которым приписывались деяния, считающиеся в наше время невозможными. «В представлениях современных индейцев, – говорит автор, имея в виду селькнамов, – колдуны минувших дней рассматриваются как более вредоносные, могущественные и опасные… Искусство колдуна обнаруживает глубокие следы упадка, и ни одна составляющая селькнамской культуры не избежала европейского влияния»[310]. О ямана он пишет следующее: «Мои информаторы высказали мне в совершенно недвусмысленных выражениях свое убеждение в том, что колдуны прошлого были более выдающимися и способными в своем искусстве»[311]. «Школа колдунов», которую Гузинде посетил во время своего четвертого путешествия, стала последним торжественным мероприятием такого рода, притом что предыдущее состоялось за 25 лет до того[312]. На просьбу Гузинде позволить ему принять участие в церемонии трое присутствовавших колдунов и старейшины выразили сомнение, оправдываясь тем, что «время искусных и могущественных колдунов давно прошло, сами они как колдуны утратили значительную часть силы, и в конце концов стали неспособны к тем поражающим воображение деяниям и не могут больше предоставить те неподражаемые доказательства, посредством которых их предшественники имели обыкновение удивлять свою публику»[313].

Проблему «искренности» и «трюкачества» колдуна, совершающего магические действия, следует поэтому пересмотреть в свете совершенно новых критериев. Если учитывать, что многие трюки лишь догматически предполагаются, но не подтверждаются при помощи позитивных доказательств европейскими наблюдателями, и что многие действия, которые кажутся нам плодом обмана, меняют свой смысл, если мы примем в расчет принцип исторической обусловленности форм реальности и проникнем в суть драмы магической эпохи и ее мира, еще включенного в пространство человеческого решения, тогда область реальных, сознательных, пошлых трюков сузится до таких узких пределов, что ей станет возможно пренебречь, по крайней мере до тех пор, пока мы рассматриваем магические общества, не обнаруживающие ясных симптомов упадка и разложения.