Магический мир. Введение в историю магического мышления

В грубой и еще проникнутой натуралистической наивностью форме здесь проступает весьма справедливое требование. Если магическая экзистенциальная драма характеризуется феноменом попавшего в ловушку присутствия, которое спасается от риска небытия в мире, то как момент риска, так и момент спасения, как чреватый риском распад комплекса присутствия, так и контроль над этой утратой горизонта должны рассматриваться в соотнесении с индивидуальностью конкретной исторической драмы, характерной для магической эпохи. Ошибка психопатологии, не осознающей собственных границ, заключается именно в том, что она стремится абстрагироваться от этой историчности и уравнять, из позиции полного историографического безразличия, понятия «симптома», «синдрома», «бреда», «фобии» и т. д. Конкретная психическая ситуация не рассматривается в том социокультурном контексте, в котором она обретает смысл и ценность, а отвлекается от этого контекста и искусственно сопоставляется и сравнивается с психическим состоянием, которое, обретя смысл и ценность в существенно отличном историческом мире, лишь по видимости аналогично первому. Так, к примеру, скатофагия шизофреника и магическая скатофагия связаны друг с другом, однако первая представляет собой пример присутствия, которое отрывается от культурного уровня, подобающего ему de jure, в то время как вторая, напротив, отражает присутствие еще не определившееся, которое драматически учреждает себя, причастно культурному миру и исторической драме, имеющим публичный характер, и наделено непреходящей ценностью и прогрессивным значением в истории цивилизации.

Без сомнения, изучение психопатологического материала обладает, как было сказано выше, эвристической ценностью для исследователя, который ставит себе целью реконструировать экзистенциальную магическую драму. Рассмотрим, к примеру, интенсивное проявление магических черт при психастении. При этой болезни, согласно Жане, происходит расслабление «умственного напряжения», т. е. способности к синтезу и концентрации, за которым следует утрата «функции реальности», т. е. контакта с реальностью и способности к постоянной адаптации к ней. Как следствие, возникает состояние тревоги, чувство неполноценности, отчужденности личности и «странности» окружающего мира. Больной чувствует себя «отчужденным», «подвластным», «обезличенным», «раздвоенным», лишенным достаточной реальности, и мир также утрачивает четкость и естественность. Здесь мы имеем делом с формами опыта, которые помогают нам понять те, что знакомы нам по магическому миру, например, «чувствовать себя жертвой наговора». В состоянии неопределенной тревоги психастеник боится всего и ничего конкретного: одна пациентка Фрейда, страдавшая от этой пантофобии, постоянно пребывала в состоянии скрытой тревоги, выражавшейся в форме приступов, случавшихся по малейшему поводу. Если по улице проезжала машина, она боялась, что колесо оторвется и раздавит ее. При малейшем дуновении ветра черепица грозила оторваться от крыши и размозжить ей череп и т. д. Эта психастеническая пантофобия, которая лежит в основании самых разнообразных фобий, помогает нам понять то, что Ауа однажды сказал Расмуссену: «Мы не верим: мы боимся… Мы боимся духа земли, насылающего ненастья… Мы боимся Силы… Боимся вредоносных духов воздуха, моря, земли, которые могут помочь злым шаманам причинять зло другим людям. Мы боимся душ умерших и душ убитых нами животных…»[322] Но это еще не все. Вся система освобождающих компенсаций, посредством которых психастеник стремится спастись от своей экзистенциальной тревоги, вызывает у нас в памяти систему гарантий, посредством которых магическое присутствие спасается от грозящей ему опасности.