Магический мир. Введение в историю магического мышления

Но, перечитав книгу Де Мартино, достойную повторного чтения, я заметил, что подобное заключение говорило о моем желании ослабить и смягчить последствия его ошибки, и что его историческое изложение тревожит меня еще больше, чем ранее, не отрицая при этом ценности проведенных им исследований, которые остаются хорошо информированными, острыми и тонкими. Поэтому я возвращаюсь к обсуждению, в свете этого моего нового переживания, чтобы лучшим образом объяснить мои сомнения, которые послужат предупреждением об опасности забыть о значимости философии, точности, которой она требует в идеях, без которой было бы невозможно единение философии с филологией и историческое обобщение.

Недопонимание начинается прямиком с введения, в котором Де Мартино напоминает, что я «всегда советовал открыться новым историческим переживаниям, пробовать снова и снова, и в итоге исправлять и расширять философию духа в свете этих переживаний»[508]. Совет, который я часто даю и повторяю, состоит вовсе не в том, чтобы приобщаться к философии путем просвещения, так как этот «свет» должна дарить сама философия, а в том, чтобы быть чувствительными к «стимулам», прибывающим благодаря постоянному росту и обогащению философских идей, путем разрешения проблем, которые преподносит нам опыт. Я совсем не намеревался заявлять, что категории, наивысшие источники всех понятий, условий и мнений, подвержены историческим мутациям; как я уже сказал, кажется, будто чтобы достичь более существенных и быстрых изменений в явлениях, и обманываясь призраком изменений, автор захотел изменить саму идею изменений, то есть переломить ось, отвечающую за изменение явлений[509].

Нечто подобное пытались воплотить такие остроумные нововведения, предшествующие 1948 г., как «философия практики» или «исторический материализм», которые отрицали авторитет и серьезность познания, только ради попыток изменить мир и произвести революцию революций, большую окончательную революцию, нововведения, которые хоть и родились более полувека назад, снова в моде. Мне сложно сказать, прельстился ли Де Мартино их сокровенной эффективностью, обратившись к материализации, то есть к уничтожению категорий.

Я оставил в стороне несправедливые суждения Де Мартино о положении историографии в Италии, которое ему кажется очень низким, но которое, на самом деле, ничем не уступает другим народам, и во многом, как, например в поэзии, искусствах и в философии, их превосходит; а в области логики и метода итальянская историография обладает некоторыми трудами такой силы, что им не найдется сравнения где бы то ни было, как, например, недавние работы Карло Антони и Манлио Чардо.