Магический мир. Введение в историю магического мышления

Но поговорим о первой главе книги, которая ставит себе целью установить реальность магических сил, которые многие незамедлительно либо с легкостью отрицают. Де Мартино признает с критической осторожностью, что «соответствующая этнологическая документация имеет совершенно случайный, неточный, неполноценный и часто противоречивый характер, без необходимых гарантий, что не позволяет различить между собой, среди массы магических притязаний, иллюзии и галлюцинации, обязанные некоторым трюкам колдунов, от простых совпадений, похожих на чудо, от объяснимых, но мнимых паранормальных явлений, и наконец, от вероятного остатка настоящих паранормальных явлений»[510]. Приведя некоторые примеры, он, таким образом, отчаянно утверждает, что имеющаяся документация не позволяет утвердить реальность магических сил; к похожему выводу он приходит, обсуждая экспериментальные науки, которые сформировались благодаря исчезновению магизма, и посему их ответы естественным образом отрицают существование магических сил[511]. Но он старается вступить на новый путь благодаря критике самого понятия «реальности» и предполагает, что существует два вида реальности: одна, действительная почти во всем нашем мире западноевропейской культуры, и другая, принадлежащая примитивному и магическому миру, которая для него является доказательством реальности магических сил[512]. Однако он не оправдывает свое утверждение о разделении двух реальностей, которое грешит против философского понятия реальности, совпадающего с историческим образом мышления, то есть перехода, который производится от эстетической интуиции к логичному суждению, которое всегда исторично, а посему экзистенциально и качественно определяет бытие. Возьмем случай миссионера Грубба, который приводит Де Мартино. Парагвайский туземец обвинил миссионера в краже тыкв со своего огорода, утверждая, что он увидел это во сне – несмотря ни на что, миссионер не смог доказать обратное. Невиновность Грубба была такой же реальной, как и обвинение туземца, так как в примитивную историческую эпоху, в которой реальность включает в себя и сон, «может случиться, что миссионер Грубб существует во сне туземцев, то есть обладает существованием, о котором сам миссионер совсем ничего не знает», и что если бы он мог снизойти до той эпохи, то оказался бы в области культурного порядка, при котором принял бы свои действия, совершенные во сне другого человека[513]. Но суть в том, что понятие реальности состоит в нашем утверждении, приведенном выше, то есть оно совпадает с историческим суждением, которое всегда экзистенциально и позволяет познать ту или иную реальность; поэтому поэзия, наравне с критикой и историей поэзии, и наравне с философией, которая превосходит поэзию, и наравне с действием, которое совершается на самом деле, либо действием, в котором мы отдаем или не отдаем себе отчет, и действием во сне, все они существуют, и поэтому, как туземец, так и миссионер защищают свою реальность, а туземец мог бы, вероятно, доказать правдивость своего сна благодаря магическому трюку какого-нибудь колдуна, который заставило неосведомленного миссионера совершить кражу.