Магический мир. Введение в историю магического мышления

Историческая этнология, увидевшая свет благодаря Де Мартино в «Натурализме и историзме в этнологии»[565], в этой книге находит свое применение, наряду с исторической методологией, к магическому миру как к исторической эпохе. В архаическую историческую эпоху, присутствие – присутствие человека, присутствие мира – еще не дано и не гарантировано, оно находится в состоянии неустойчивости и переменчивости между исчезновением и возвращением, между «риском» и «искуплением», которые являются двумя актами экзистенциальной магической драмы. Эта драма чужда нашей «западной» цивилизации, в которой личность и природа, наоборот, являются данной, гарантированной реальностью, не вызывающей сомнения. В этом главное различие между нашей и магической эпохой, и отсюда происходит наше негативное отношение к магии, наша непроницаемость по отношению к миру, для которого не существует традиционных категорий нашего исторического суждения – категорий искусства, logos и ethos[566] – представляющих собой «методологическое явление историографического опыта, ограниченного западной цивилизацией», в то время как магизм в качестве драмы может быть понят только «как движение и развитие сквозь наивысшую форму трансцендентального единства самосознания».

Таким образом, Де Мартино отдаляется не только от историзма Гегеля, но и от историзма Кроче. Реакция Кроче последовала незамедлительно[567]. Он настаивал на несостоятельности идеи об историческом генезисе категорий духа, и призывал Де Мартино к соблюдению концептуальных принципов, так как иначе «единение филологии не смогло бы породить историографический синтез».

Филология, а в этом случае этнологическая филология либо филологическая этнология, как кому больше нравится, к которой Де Мартино проявлял все больший интерес, обретает в этом труде жизненные силы благодаря идее, которая стремится соединить многочисленные культурные архаические формы, идеологические и институциональные, посредством выражения магической драмы, то есть той фундаментальной тревоги, которую переживает присутствие, стремясь к искуплению. Но эти многочисленные культурные формы, в которых выражается магическая драма, и которые порождают культурную традицию, сами по себе являются искусством (воплощенные образы в магических целях), они являются мифом (душа, альтер эго, духи, монстры грозы и т. д.), это ethos (обращение с трупом, практики шаманов, институты посвящения, тотемические ритуалы и т. д.), – то есть они на самом деле являются категориями духа. Шаман практикует магию, когда взывает к духам, чтобы заручиться их помощью и добиться удачной охоты; но той же целью обладают живописные и скульптурные изображения животных или охотничьих сцен, и опять же магией являются (магией слова) рассказы охотников об исходе охоты накануне похода[568].

Заслугой Де Мартино, наряду с Лангом, Хауэром и немногими другими, можно считать новый интерес к ценности паранормального этнологического опыта. Но если оставить в стороне очевидную исключительность подобных переживаний и оставаться в плоскости реальности, кажется, что магические явления проявляются именно при сверхъестественных психологических ситуациях. В нашу историческую эпоху, в определенные моменты особенного напряжения и страдания (во время войны, эпидемии или неурожая и т. д.), появляются формы магической реальности, открывается экзистенциальная магическая драма, так же как в историческую эпоху магизма «в целом магическая драма дает о себе знать в определенные критические моменты существования, когда присутствие обязывается к более высокому напряжению, чем обычно» (одиночество, усталость, голод и жажда, неожиданные и необычные происшествия, как, например, нежданное появление опасных животных, изменение пейзажа и т. д.)[569].